Глава 30. Давай Шопена!

Это было неприлично — так пялиться на взрослого мужчину, у всех на виду.

Но я не могла отвести от него глаз — это не образное выражение. Я просто не могла! Саша сидел ко мне лицом, за соседним столом, и мне казалось, если я потеряю его из вида, у меня остановится сердце.

Тосты, тосты, бесконечные тосты… Тупые конкурсы с надуванием воздушных шариков между ног или “кто больше поцелует гостей”. Когда красный от выпитого алкоголя, потный мужик-свидетель, схватив меня за плечи, на ходу прижался к моей щеке губищами, меня передернуло от отвращения. Саша напрягся, с тревогой посмотрел на меня. “Все в порядке”, — ответила я взглядом.

Потом были пляски. Многие гости повскакивали с мест, они заслоняли Сашу, я почти его не видела. Возможно, мне стоило выйти из-за стола, пойти на улицу. Может, Саша отправился бы за мной. Может, мы бы поговорили… Но я все еще с места не могла сдвинуться.

— Куда ты все время смотришь? — спросила меня внимательная тетя.

— Да там… мальчик один, очень похож на известного актера. — Я указала на какого-то парня, который сидел через человека от Саши.

— Не надо так заглядываться на мальчиков, Катюша, — вроде бы и мягко, но требовательно сказала тетя, — это неприлично.

Неприлично… Да мне было наплевать на приличия! На все наплевать — кроме Саши.

Месяц назад я вешалась ему на шею; глядя в глаза требовала, чтобы он стал моим первым мужчиной — без раздумий творила всю эту дичь, а теперь просто сидела, будто пригвожденная к этому жутко неудобному стулу, и держала в руке вилку, которой даже не притронулась к еде.

Он был моим мужчиной — не прихотью, не влюбленностью. Он был моим. Но я обещала, что не подойду к нему первой. Тем более, я не могла сделать это сейчас, когда вокруг столько глаз. Когда нам даже смотреть друг на друга было опасно, потому что от наших взглядов электризовался воздух. Хорошо, что все уже напились, и никто даже подумать не мог, что между мной и Сашей что-то происходит, — иначе бы сразу раскусили.

Нельзя, нельзя, нельзя… Просто сиди здесь, Катя, и не делай глупостей.

Я, наконец, отложила вилку и отпила из прозрачного стакана несколько глотков теплой воды.

— А теперь, — сказал в микрофон жених, уже без кителя, в белой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, — я попрошу моего друга, человека, влюбившего меня в море, сыграть что-нибудь на пианино. Что-нибудь из любимого. Александр Сафонов! Пожалуйста, просим! — И он захлопал, не выпуская микрофона из рук.

Гости бурно зааплодировали, кто-то заливисто засвистел.

Саша встал, поправил китель.

— Какой красивый наш Сашенька, правда? И умный, и рукастый, — сказала мне тетя. — Скоро найдет Данику маму, такие мужчины редкость.

Я потянулась за стаканом и сделала еще несколько глотков.

Пианино стояло на сцене сбоку, по диагонали. Я видела только Сашин профиль — который выучила до каждого изгиба, даже могла бы нарисовать.

Голоса постепенно смолкали. Потом кто-то постучал вилкой по ножке бокала, и стало совсем тихо.

Саша мягко опустил пальцы на клавиши, легко пробежался по ним, будто вспоминая музыку.

— Давай Шопена! — выкрикнул жених, и снова воцарилась тишина.

А потом Саша заиграл. После первых же нот у меня сжалось сердце, и к горлу подступили слезы.

Он играл, и только мы вдвоем в целом мире знали, что означает это музыка. Я беззвучно подпевала мелодии.

Вот это было настоящее признание. Признание на глазах у всех. Признание, которое я сохранила в своем сердце на всю жизнь.

Я не помню, что он еще играл, — во мне все равно звучала только эта мелодия. Потом ему громко аплодировали, хлопали по плечам, когда он возвращался на свое место. Он с кем-то разговаривал. Я тоже пыталась общаться.

Ближе к вечеру я все же вышла на крыльцо. А там — полно народа, все курят.

Саша вышел следом. Остановился с другой стороны крыльца и тоже закурил. Засунув одну руку в карман, не сводя с меня глаз, он делал редкие, медленные затяжки. И вот так, в полном молчании, мы общались лишь взглядами.

“Я хочу быть с тобой”, — говорила я.

“Глупая. У тебя вся жизнь впереди”, — отвечал он.

“Мне нужен ты, на остальную мою жизнь плевать”.

“А мне нет”.

“Тогда просто подари мне этот кусочек лета. Пусть у нас будет короткий летний роман, в котором мы будем счастливы, — только это. Я обещаю к тебе не привязываться, обещаю быть взрослой и идти к своим высоким, как звезды, целям, но пусть эти последние недели будут нашими. Как тебе такое предложение?”

Конечно, это было вранье. И, конечно, я это знала. Просто однажды наступает момент невозврата, после которого все границы стираются, все барьеры рушатся, и вы больше не можете сопротивляться притяжению.

Больше ничто не могло встать между нами.