Глава 15

Алла

На дворе поздняя ночь, но город не спит. Подливаю в бокал вина. Распахиваю окно и с наслаждением прикуриваю сигарету. Господи, я не курила… Сколько? Да лет десять, не меньше. С тех пор, как впервые поймала себя на мысли, что молодость — штука конечная, красота и здоровье стоят того, чтобы побороть вредную привычку. И вот же — снова курю. Гадость редкая, дым дерет горло… Но почему-то я снова и снова втягиваю его в себя.

За окном осень доживает последние дни. Дождь лениво стекает по стеклу тонкими прозрачными нитями. Деревья стоят голые, чёрные, словно обугленные. Ветер треплет их тонкие ветви, и от этого они скрипят, будто жалуясь на судьбу. Лужи у обочин уже покрылись тонкой ледяной плёнкой, которая ломается под колёсами редких машин.

Когда-то осень для меня была периодом обновления — новые коллекции, обновленные витрины, какие-то планы. А теперь она кажется временем, когда рушится привычный уклад.

Тянусь к бокалу. Красное вино согревает горло, но холод из окна сильнее. Глядя в ночь, я вспоминаю утро. Оно тоже было таким — промозглым и неприветливым. Не лучшее время для оформления входной группы. Но тянуть с этим и дальше мы не могли. Я как раз выскочила на улицу, чтобы посмотреть промежуточные итоги, когда в магазин нагрянула очередная проверка. Сказать, что я удивилась — ничего не сказать. Мы только-только благополучно их прошли. А тут снова здравствуйте.

Стиснув зубы, приветливо улыбаюсь. Зову Ольгу, чтобы та проверила, все ли в порядке у ребят с документами, и есть ли хоть какие-то законные основания для их прихода. Потому что зачастую там можно найти кучу нарушений, которые можно выкрутить себе в плюс. В этот раз и служебное удостоверение, и приказ имеется. На них даже присутствуют все необходимые подписи и печати.

— Прошу, — указываю на вход. — Можете приступать.

Мы проходим в зал, затем в небольшой склад и подсобку, куда, кажется, кроме нашей уборщицы, никто и никогда не заглядывал. Проверяют всё: сроки перезарядки огнетушителей, журнал инструктажей, планы эвакуации, освещение аварийных выходов, ширину проходов между рейлами.

— На складе обнаружены картонные коробки в двух метрах от электрощитка, — констатирует младший из мужчин и делает пометку. — Это нарушение.

Я киваю. Коробки к щитку придвинул ночной охранник — чтобы «не мешались» во время уборки помещения. Прекрасно. Собираюсь с духом, чтобы передвинуть всё своими руками. Пальцы нервно дрожат. Глупость. Ненавижу, когда тело выдаёт чувства.

— По совокупности нарушений у нас есть основания приостановить эксплуатацию помещения, — заявляет главный.

Меня обдаёт холодом. Приостановить? Они спятили?

У меня куча сотрудников, впереди Новый год — время, когда наша выручка увеличивается раз в десять! Нельзя было выбрать момент получше? Сначала таможня, теперь это. А у меня на носу поставки, рекламная кампания, по которой я внесла предоплату, заказы. И что самое поганое, я просто не верю в такие вот совпадения. Значит, все неспроста. Значит, я перешла кому-то дорогу. Но кому? Ничего не понимаю.

Ловлю взгляд Ольги в надежде, что, может, у нее есть какие-то идеи… Если мы прямо сейчас не найдем лазейку — дела плохи. Но судя по всему, идей у подруги нет. На её лице написана такая тревога, что меня начинает подташнивать.

— Вы серьезно? Парализовать работу предприятия из-за одной гребаной коробки, которую поставили не в то месте? — сощуриваюсь я.

— Приостановка — крайняя мера, — наконец, произносит главный с нажимом на «крайняя» и отвлекается на зазвонивший вдруг телефон. Не знаю, кого благодарить за эту паузу, потому что еще немного, и я бы закатила скандал, который наверняка только бы осложнил наше положение. Ольга предостерегающе касается моего плеча. Я с силой стискиваю за спиной переплетенные в замок пальцы и до крови прикусываю щеку.

И тут Оля начинает толкать меня в бок, указывая глазами на проверяющего. Нахмурившись, я ловлю обрывки произнесенных им фраз: «Да *б твою мать! Это точно? Понял».

Возвращается мужик словно другим человеком.

— По удлинителю составим предписание, надо устранить в течение трёх дней. Коробку передвиньте. В остальном… замечаний нет.

Лена облегчённо выдыхает. Я даю ей мысленный подзатыльник: не радуемся, пока проверяющие не ушли. Но если честно, мне и самой хочется взвизгнуть от облегчения. И подпрыгнуть до потолка. Адреналин фигачит так, что мне сложно устоять на одном месте.

Ставлю подпись на акте. Выпроваживаю инспекторов и возвращаюсь к себе.

— Что это было? — тащится за мной Ольга. — Я думала, прям там помру, когда он начал задвигать о приостановке деятельности.

— Я тоже испугалась, да… — растираю виски.

— Думаешь о том же, о чем и я?

— М-м-м? — веду бровью.

— Что это ни хрена не случайность.

— Да какие уж тут случайности?

— И как будто опять кто-то в последний момент помог. — Ольга произносит это нарочито буднично, но её глаза смотрят испытующе.

Я молчу. Не потому что нечего ответить. Я просто сама не знаю, что думать. Логика подсказывает одно: скорее всего, это действительно Хасан. Кто ещё способен одним звонком изменить ход проверки? Но вторая часть меня упорно сопротивляется: ну с какой стати? Зачем ему это? Мы ведь… Мы друг другу никто. И даже если на миг могло показаться иначе, вчерашний день расставил все по местам.

— Не знаю, Оль… Мне надо это обдумать.

Подруга кивает и уходит к себе. Я остаюсь наедине со своими мыслями. Пальцы ещё дрожат, когда я придвигаю к себе стопку документов. Перед глазами встает красивое лицо Хасана, на котором отпечатались следы прожитых лет.

Меня разрывают противоречия. С одной стороны, я чувствую раздражение. Жила же я как-то до него, справлялась с проблемами. Почему он решил, что должен вмешаться? Откуда вообще узнал о происходящем?! Ну, не следит же он за мной, что за глупость?! Так почему от этой мысли в груди разливается предательское тепло? Я чувствую себя как та принцесса из сказки, ради которой принц одолел дракона. Хотя вполне возможно, что это только мои фантазии.

Взрослая самодостаточная женщина взяла бы и просто спросила, чтобы не гадать. Но, во-первых, у меня нет его номера. А во-вторых, я тупо боюсь, что услышав голос Хасана, я опять сотворю какую-то дичь. Например, назначу встречу. Или выкину что-то похуже.

К обеду голова начинает побаливать. Только я наливаю воды, чтобы запить таблетку, как раздается звонок от Миланы.

— Мам, — голос в трубке звучит чуточку виновато. Я мысленно напрягаюсь — ну что еще? — Мы с Адилем решили поужинать, а после, наверное, поедем к нему с ночевкой, — выпаливает на одном дыхании. — Ничего? Один разок, ладно?

Я задерживаю дыхание, чтобы сходу не упрекнуть дочь, что она нарушает наш договор «без ночёвок до свадьбы». Договор, который держал меня на плаву обманчивым ощущением того, что я еще хоть как-то руковожу стремительным взрослением дочери.

— Я помню о нашем уговоре. Просто сегодня кое-что произошло. Я чуть было не наломала дров и… В общем, я потом все-все тебе расскажу, и ты меня поймешь, честное слово.

— Хорошо, Милан, я не против, — выходит слишком быстро. — Только позвони, когда приедете.

— Конечно! — облегчение в её голосе почти осязаемо. — Ты же не обижаешься?

Я улыбаюсь в пустой комнате так, будто она меня видит. А потом сажусь и ещё долго смотрю на потянувшуюся по столешнице солнечную полоску. Я отпускаю дочь, и в этом нет катастрофы. Но оттого не менее больно.

— Нет, конечно. Адилю привет.

Вечер проходит гладко. Ужин, который я заказала в доставке, короткий разговор со Стасом о завтрашнем курсе лекций и соседском псе, из-за которого в домовом чате переругались все соседи. Стас ест с аппетитом, хвалит тыквенный крем-суп, который я лишь разлила по тарелкам. Смотрю на него, и такая меня благодарность затапливает… За его бесхитростность, которая гораздо чаще вызывает во мне раздражение, за поддержку, которая тоже была, а сейчас почему-то забылась, за свою тихую размеренную жизнь без надрыва и драм, это ведь тоже дорогого стоит, в конечном счете.

После душа он почти сразу засыпает, а я иду на кухню и прикуриваю сигарету, да…

Опора, благодаря которой я держалась весь день, ломается. На глаза выступают слезы. Вино в бокале уже не пахнет цветами, повсюду соль. Я чудовищно… чудовищно просто устала.

Ключ поворачивается в замке так осторожно, что я поначалу думаю: показалось. Дверь бесшумно открывается. И если бы не сквозняк, надувший парусом тюль на кухонном окне, я бы вообще не поняла, что кто-то проник в квартиру.

Спешно тушу сигарету, потому что это может быть лишь один человек. Но какой в этом смысл, если кухня насквозь пропитана сигаретным дымом? Стряхиваю слезу… В проёме появляется Милана. На ней красивый свитер из мериносовой шерсти и джинсы. Волосы чуть растрёпаны, на щеках — румянец.

— Мам? — удивленно тянет дочь, окидывая все подмечающим взглядом блюдце, которое я использовала вместо пепельницы, и бокал.

— А ты чего приехала? Говорила же, что будешь ночевать у Адиля.

— Ага, но потом передумала.

Вглядываюсь в юное лицо дочери. Ч-черт. Надо что-то делать с нашей неспособностью сепарироваться друг от друга — так не может продолжаться и дальше. Я же больше всего на свете хочу, чтобы она жила свою лучшую жизнь. А вряд ли это случится, если Милана будет постоянно оглядываться на нас с Дементьевым.

— Из-за нашей договоренности? Да ладно тебе. Перестань. Я же все понимаю — дело молодое.

— Ага, и потому ревешь в темноте. И… куришь! — голос дочери звучит возмущенно.

— То есть к тому, что я пью, у тебя вопросов нет? — пытаюсь перевести все в шутку. Миланка фыркает.

— И все-таки, мам… Что у тебя случилось?

Хмыкаю. Поворачиваюсь в полупрофиль к окну. Что тут скажешь?

— Не знаю, Милан. Просто все одно к одному навалилось.

— Дело в том, что я замуж собралась, да?

— Нет… Нет! Что ты? На работе проблемы — одна проверка за другой, много дел перед Новым годом, ты же в курсе, какой у нас дурдом в канун праздников. Ну и свадьба, да… Конечно, я тоже переживаю. Ты же у меня одна. Я… Наверное, я просто не готова, что ты переедешь за тысячи километров…

К несказанному ужасу, я начинаю горько некрасиво плакать. Миланкины глаза округляются, как у лемура. Я утыкаюсь носом в ее хрупкое плечико и захожусь в слезах. В моменте наши роли как будто меняются. Милана становится на моё место, а я из взрослой превращаюсь в того самого ребёнка, которому просто надо хорошенько поплакать. Жаль, я не могу поделиться с ней всем… Ни с кем не могу поделиться. Потому что никто не поймет. Потому что скажут, что от добра добра не ищут. И наверное, это так, да… Наверное, я бешусь с жиру.

— Из-звини. Что-то я совсем расклеилась.

— Ничего. Это нервы, — утешает меня дочь, растерянно поглаживая по плечам. — Я сегодня тоже ревела.

Конечно, ей некомфортно от происходящего.

— А ты чего?

— Ой, мам… Я такое устроила…

Милана рассказывает о том, как приревновала Адиля. И даже съездила ему по лицу. Во все глаза на нее пялюсь, не зная, плакать ли мне или смеяться. Более сдержанного человека, чем моя дочь, не найдешь, даже если очень постараешься. Даже не представляю, какие эмоции вскипели в ее душе, что она у всех на глазах бросилась в драку.

— Я думала, что умру… Это было так больно.

— Я знаю…

— Откуда тебе знать? Папа никогда тебе не изменял.

— Ну, тебе Адиль не изменял тоже, — выдавливаю смешок.

— Надеюсь, что и не изменит. Предательство — это худшее, что может быть, правда?

У меня во рту сохнет.

— Конечно, — шепчу я. — Впрочем, в жизни бывает всякое.

— Хочешь сказать, что измена — это нормально? — ощетинивается сходу Миланка.

Что я могу ответить этой максималистке?

— Нет, конечно, нет.