Глава 18

Алла

Боже, Алка, какая ты дура! Не хватало тебе эмоций, да? Ну, вот… Жри. Не подавись.

— Что случилось? — Хасан хмуро вглядывается в моё лицо, словно пытается прочитать там больше, чем я готова показать.

— Я отойду… Там моя свекровь. Господи…

Ну, а что? Не делать же вид, что я ее не заметила! Так только хуже будет. Надо отыграть свою роль до конца. В конце концов, она не видела ничего сверхъестественного. Мы даже за руки не держались. Какие ко мне могут быть претензии? Не будь у меня рыльце в пушку, мне бы даже в голову не пришло оправдываться. Мало ли с кем я могу встречаться? У меня куча друзей и бизнес-партнеров.

И всё же сердце бьётся так, будто сейчас из груди выпрыгнет.

Смешно… И горько. Я могла догадаться, что случится что-то подобное, потому что у Дарьи Сергеевны есть прямо таки божественный дар — появляться не вовремя. Сколько раз наши попытки заняться со Стасом сексом разбивались о ее внезапное появление? Жизнь с ней обернулась для нашей молодой семьи адом. Это сейчас я понимаю, что дело было не во мне. А тогда я реально думала, что какая-то не такая. И так отчаянно старалась ей угодить… Вспоминаю ту себя — молодую, напуганную, затюканную — и сердце сжимается. Впрочем, если бы не это, возможно, я бы никогда не зашевелилась, не сбежала бы на работу, едва выписавшись из роддома, не хваталась бы за любую возможность, только бы наскрести на съем квартиры, чтобы поскорее съехать.

— Алла, — голос свекрови звучит безупречно вежливо, но в нём есть что-то отталкивающее. — Вот уж неожиданность.

Я натягиваю улыбку, слишком широкую, чтобы быть естественной.

— Точно. Вы какими судьбами здесь?

Она скользит взглядом по столу, по моему бокалу, по Хасану, который даже не пытается делать вид, что чем-то смущен. Спокойный, собранный, с тем самым выражением лица, от которого у меня внутри всё горит.

— Да вот… Пришли с Галиной на разведку. Она подумывает отметить здесь юбилей.

— О, это сколько ей? Шестьдесят пять? Никогда бы не сказала, — изображаю живое участие.

— Еще бы. В том году сын оплатил Галке пластическую операцию, — фыркает Дарья Сергеевна, опять с любопытством косясь на Хасана. — Что это за мужик с тобой, Алл?

Я сглатываю. Уж лучше бы мы обсуждали сына тети Гали. Вот уж где — идеал. Не то что Стас.

— Это дед Адиля.

Дед…. Я нарочно употребляю это слово, чтобы отвести от себя подозрения. Хотя какой он дед? Ну, старше меня, да… Это видно. Ясно, что жизнь Хасана не нежила, но это, как ни странно, делает его лицо еще более привлекательным. Даже мелкие морщинки у глаз ничуть его не старят, а лишь добавляют вдумчивой глубины его взгляду. В нем нет сладкой, прилизанной красоты, но есть то, от чего у меня перехватывало дыхание: мужественность, спокойствие и прочный внутренний стержень, сочетающийся с неожиданной мягкостью, когда Хасан смотрит только на меня.

Ловлю себя на мысли, что они со Стасом совершенно разные люди. У мужа другие черты — спокойные, чуть размытые, словно акварель. Стас — блондин, как оказалось, абсолютно не мой типаж. Взгляд возвращается к Хасану. Скользит по его острым скулам, бороде, по линии рта, которая кажется слишком жёсткой… пока он не улыбается.

Глаза Дарьи Сергеевны округляются. Собственно, как и рот.

— Этот чурка? — ахает она.

— Подбирайте выражения! — отвечаю резко. Свекровь поджимает губы, не зная, как быть… Шкура интеллигентки, в которую она пытается влезть всю свою жизнь, трещит по швам, и, хорошо понимая это, Дарья Сергеевна все-таки сдерживает свою истинную плебейскую сущность.

— Выходит, зятек наш тоже… из этих?

— Скажу больше — мои будущие внуки тоже. Вас что-то не устраивает?

Да, нагнетаю… Кто ж спорит? Как говорится, с волками жить — по-волчьи выть. Я давно уже не та Алла, которая годами терпела уколы свекрови, проглатывала язвительные реплики и боялась обидеть лишним словом. Давно не та. Неужели она так и не поняла этого? Судя по изменившемуся лицу — нет. Стоит, моргает, словно я отвесила ей пощёчину. Губы складываются в тонкую нитку. Вот она, моя любимая маска «интеллигентки»: ровная осанка, ледяная вежливость. Но я-то знаю, что за этой ней всегда пряталась сварливая тётка с лексиконом портового грузчика.

— Я просто беспокоюсь, — наконец, произносит она своим поставленным голосом. — Сама знаешь, каким препятствием может стать разница культур.

— Или не может. Все зависит от них самих.

— Да от Милки нашей, скорее всего, вообще уже ничего не зависит! — таки выходит из себя Дарья Сергеевна.

— Вы ошибаетесь, — твердо замечаю я. — Привет тете Гале.

Я разворачиваюсь и решительно возвращаюсь за стол. Хасан проходится по мне внимательным взглядом.

— Что? — выпаливаю нервно.

— Да вот думаю, как тебя занесло в эту семью…

— Ну, как это обычно у молодых бывает? Встретились, влюбились, залетели… — цинично хмыкаю я, а потом только понимаю, как несправедливы мои слова по отношению к мужу, ведь он — противоположность собственной матери. Я понятия не имею, как этой женщине удалось воспитать такого мужчину. Конечно, можно подумать, что я излишне ее демонизирую. Но скорее это объясняется тем, что почти до восьми лет Стас жил с дедом и бабкой.

— Я ни о чем не жалею.

— И хорошо. Жалеть о прошлом глупо.

Впиваюсь взглядом в лицо Хасана. Это очень смелые слова, как для человека, который однажды потерял все.

— Неужели, оглядываясь назад, ты никогда не хотел что-то изменить?

Хасан откидывается на спинку стула. В глазах мелькает странная эмоция…

— Хотеть можно многое, — произносит он медленно. — Но жизнь не черновик, ее не переписать. Потерянного не вернуть. Сгоревшего не восстановить. Умерших не воскресить. Всё, что остаётся — жить дальше.

— По поводу «сгоревшего»… — вцепляюсь в эту оговорку, — Это твоих рук дело?

— Ты про что?

Сердце болезненно сжимается. Голос Хасана звучит почти спокойно, но в воздухе такой накал, что я ерзаю в своем кресле.

— Про пожар на складах Караевых.

— А, вот оно что… — протягивает Хасан с усмешкой. Берет вилку, перекатывает в руке. — Думаешь, я не брезгую такими методами?

— Я не знаю, что думать! — выпаливаю, судорожно сглотнув.

— Ой ли… — сомневается Хасан.

— Не знаю! — повторяю как заведенная. — Вообще ничего о тебе не знаю. И от того все, что ты предлагаешь, кажется просто немыслимым!

— Да я вроде ничего конкретного не предлагал.

Осекаюсь. Сижу, открыв рот — дура дурой. А ведь и правда. Он не предлагал. Он только требовал. Чтобы я развелась с мужем.

— Не успел, — добавляет Хасан с усмешкой, — ты так быстро от меня убежала.

Он нарочно, да? Нарочно испытывает мое терпение. Проверяет реакции… Считывает их. И сыто жмурится. Будто они целиком и полностью его удовлетворяют. Или соответствуют тому, как он их себе представлял.

Порой… Точнее не так — очень часто я ощущаю примерно то же. Именно это сводит меня с ума. Ощущение, что мы досконально друг друга знаем.

— И правда… — смеюсь я. — Чего это я сбежала? Может, потому, что вчера я едва не разрушила свою жизни? — выпаливаю. — Когда ты рядом, все трещит по швам! А у меня муж, семья, работа…

Мой голос звучит как шипение, потому что я вынуждена сдерживать рвущиеся наружу эмоции, чтобы не сорваться на крик. Хасан слушает спокойно.

— Посмотри на это под другим углом.

— Да? — прикладываю салфетку к глазам. — Под каким же?

— Что если ты рушишь не жизнь, а стены, в которых добровольно себя заточила?

Я фыркаю. Конечно, красиво сказано. Но это звучит как цитата из мотивационного тренинга.

— Думаешь, меня нужно от чего-то освобождать? — поднимаю глаза.

Хасан отвечает не сразу. Секунды три просто смотрит на меня, и у меня внутри всё холодеет — потому что в этом взгляде слишком много понимания, тепла, уверенности…

— От самой себя, Алла, — произносит он, наконец. — От твоих вечных «должна» и «надо».

Я зажмуриваюсь. Господи, ну за что мне это? Он ведь говорит то, в чем я даже сама себе стесняюсь признаться.

— И что? — выдыхаю я. — Неужели ты думаешь, что я готова взять и перечеркнуть всю свою жизнь только потому, что тебе взбрело в голову сыграть роль моего спасителя?

— Я не играю, — он улыбается краешком губ. — Я испытываю к тебе чувства, которых еще не знал. И я уверен, что они стоят того, что перестать себя обманывать. Хотя, конечно, я прекрасно осознаю, что для тебя это может быть весьма нелегко.

Наши взгляды переплетаются. Проникают друг в друга. У меня теплеет в груди. У меня останавливается сердце… Это ужасно. То, что он предлагает. Но это так заманчиво…

— Потому что ты верно подметил! — психую. — Я всю жизнь строила вокруг себя стены и думала, что моему мирку за ними ничего уж не угрожает. Как тут вдруг появляешься ты и проходишь сквозь них, словно и нет преград!

Он чуть приподнимает бровь, и я уже ненавижу себя за то, что продолжаю говорить. Но остановиться не могу.

— Может, потому, что они возводились для кого угодно, но не для меня? — наконец, произносит он, и голос его низкий, ровный, но в нём слышится что-то, от чего у меня кровь начинает бежать быстрее. — Алла, ты сама это чувствуешь. Мы с тобой… словно знали друг друга всегда. Если бы я был буддистом, сказал бы, что наши разлученные когда-то души нашлись в веках…

Я закрываю лицо ладонями. Господи, ну почему он говорит именно те слова, которых я больше всего боюсь?

— Прекрати, — шепчу. — Прекрати, я не хочу это слышать.

— Врешь, — отвечает он тихо, и от этой тишины у меня идут мурашки по всему телу. — Если бы не хотела, ты бы не пришла.

Я опускаю руки. Наши глаза снова встречаются. Он — камень, я — вода, и всё во мне бурлит, пытается найти выход.

— Я… я боюсь, — признаюсь. — Боюсь тебя. Боюсь себя рядом с тобой.

Это правда, которая, впрочем, и для него не стала открытием.

Хасан склоняет голову чуть набок, разглядывая меня под другим углом. Его губ едва заметно касается улыбка.

— И всё равно ты здесь. Несмотря на страх.

Я закусываю губу до крови, потому что он прав. Чёрт возьми, он прав. Мозг ревет, предупреждая меня об опасности. Мозг ленив, ему гораздо проще существовать по давно отработанным сценариям. И хоть меня страшно тянет к Хасану, вся моя сущность противится этому…

— Может, я просто хочу необременительного продолжения? — выпаливаю, не подумав. Байсаров сощуривается. Такая я ему явно не по душе. Потому что он не просто влюбленный мужчина. Он восточный мужчина в первую очередь…

Хасан наклоняется чуть ближе, его глаза прищурены, но в этом прищуре нет больше ни грамма тепла.

— Необременительного? — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Значит, ты видишь меня тем, кто готов согласиться на твое предложение?

Я откидываюсь на спинку стула, сцепляю пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь.

— А что? Мужчины годами живут на два дома, — бросаю я, сама не веря, что говорю это. — Почему женщинам нельзя позволить себе того же?

Хасан усмехается, и от этой усмешки у меня в животе всё сжимается.

— Потому что это не про меня. — Он кладет несколько крупных купюр на стол. И встает, пока мой взгляд в панике мечется по его поджарой фигуре. — Ты знаешь, как меня найти, если вдруг устанешь от этих игр.

— Бред какой-то! На что ты обиделся?

Я знаю на что! И он смотрит так… Господи, почти с сожалением. Будто не ожидал от меня такой тупости. Будто даже в чем-то разочарован. Меня охватывает паника. Он уходит! И вроде же этого я и добивалась, да? Вроде бы… Так почему мне хочется вскочить с места и побежать за ним следом, вымаливая прощения? Ну, что я за дура такая, а? Как я вообще так вляпалась? И почему мне так хуёво от собственного поступка?