Глава 5

Милана

— Ты с нами, или тебя твой красавчик встретит? — голос Полины врывается сквозь пелену мыслей, возвращая меня в реальность. Я нехотя отвожу взгляд от окна — капли дождя стекают по стеклу. Всё серое. Небо, улица, настроение.

— А? — свожу брови.

— Бэ! Ты чего в облаках летаешь? — подначивает до этого молчавшая Катя, наигранно закатывая глаза.

— Если бы ты замутила с таким мужиком, как Дементьева, ты бы тоже была не здесь, — с ехидцей парирует Поля.

Я улыбаюсь. Им ведь и правда кажется, что раз я отхватила такого парня, то только о нем и думаю. Ну, еще бы. Адиль — красивый, взрослый, внимательный, щедрый, заботливый. Мечта, а не мужик. Но они не видят того, что скрывается за этой картинкой. Впрочем, тут я, наверное, сама виновата. Откуда им знать о моих переживаниях, если я не привыкла ими делиться? Вряд ли даже моя мать на самом деле догадывается, что ее предостережения проникают в меня так глубоко. Что каждое ее «а вдруг» съедает меня по ночам. Что я просыпаюсь под утро и думаю: «А вдруг мама права? А вдруг я действительно слишком влюбилась, чтобы видеть реальность?». Все кругом твердят, что я молодая, неопытная, впечатлительная, и потихоньку я сама начинаю этому верить.

Слишком часто я прокручиваю в голове катастрофические сценарии. В них он уходит. В них он выбирает другую. В них я всегда остаюсь одна, а все, что было, оказывается миражом, который исчезает прямо на глазах. Я звоню, а он не берёт трубку. Я жду, а он не приходит. Я кричу, а он не слышит. Фантазии, живущие лишь у меня в голове, отравляют реальность. Я себя накручиваю до тошноты. А потом вижу его — и всё затихает. Я так сильно его люблю, что внутри щемит от одного его взгляда. Мы как две половинки одного целого. Да, я молода, но почему-то кажется, что именно его я искала всю свою жизнь. И сто жизней до этого… В каждом своем воплощении.

— Милан, — снова Полина. — Ты чего? Всё в порядке?

Я киваю.

— Да. Просто задумалась.

Катя скрещивает руки на груди.

— Ты бы лучше думала о том, что будешь делать с клеймом чернильницы, когда он тебя бросит.

Воздух застревает в лёгких. Кто-то испуганно хихикает. Кто-то делает вид, что не услышал. А у меня в ушах — давящая гулкая тишина, как будто этот кто-то резко выключил звук. Губы дрожат. Но черта с два я позволю этой суке увидеть, что ее слова достигли цели.

— Эй! Матросова, базар фильтруй, — взвивается Поля. — Что ты несешь?

— А что я такого сказала? — пожимает плечами Катя, даже не пытаясь как-то замаскировать злорадство. — Вы как будто сами не знаете, что…

— Заткнись, — говорю я тихо. Очень тихо. Но голос звенит, как лёд, перед тем как треснуть. — Просто… заткнись.

Матросова прищуривается.

— А ты чего мне рот затыкаешь?!

Я встаю. Не потому что хочу сцены. А потому что не могу больше делать вид, что все хорошо, когда в меня откровенно плюют.

— Ты понятия не имеешь, что у нас с Адилем. И если ты считаешь, что можешь судить кого-то по признаку этнической составляющей, то мне тебя очень жаль. Это мерзко.

Теперь повисшее в воздухе молчание вполне реально. Никто не смеётся. Никто не бросает тупых шуточек или острот. Даже Катя молчит. И это — уже победа.

Мама любит повторять, что я родилась не в то время. Мол, была бы я тургеневской барышней — с моей тонкой душой, мечтательностью и уязвимостью — всё было бы иначе. Однако она ошибается, я — порождение двадцать первого века с его гаджетами, подкастами, правами и феминизмом. Я умею быть резкой. Умею спорить. Умею обороняться и отстаивать личные границы.

Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с настоящей, обнажённой ксенофобией — меня как будто выкидывает из своей эпохи. Сначала думаешь: «Нет, не может быть». Потому что, ну правда, мы же все выросли на мультикультурализме, на свободе, на идее о том, что любовь не имеет границ и национальностей. И когда от кого-то слышишь это мерзкое слово — «чернильница», то поначалу даже не веришь своим ушам.

Тебя судят за то, кого ты полюбила. Тебя обесценивают за то, что ты не вписываешься в их узкий шаблон. Им неважно, что он — добрый, умный, честный. Им важно, что у него другая фамилия. Другая вера. Другие черты лица. И в их голове это уже делает его человеком второго сорта. А тебя — глупой. Или доступной.

Подхватываю рюкзак, закидываю на плечо и выхожу прочь из кафешки. Полина бежит за мной.

— Милан, подожди!

— Все нормально, Поль. Хочешь — оставайся. Вы же в кино собирались.

— С кем? С этой дурой? Ты серьезно?! Да я теперь с ней на одном гектаре срать не сяду!

Оборачиваюсь к подруге с улыбочкой до ушей. Все же надо признать — я бы изменила к ней отношение, если бы в этой ситуации она выбрала не меня, а так…

— Как-как? На одном гектаре? Надо запомнить, — смеюсь.

— Она просто завидует.

— Тому, что я встречаюсь с Адилем?

— В том числе, — отмахивается Полина, подстраиваясь под мой шаг.

— А чему еще? — искренне удивляюсь я.

— Твоей учебе в Нью-Йорке, тому, что у тебя классные родители, что дом у вас — полная чаша, что у тебя сумочка от Miu Miu, а у нее — с рынка, что ты проводила летние каникулы в языковом лагере в Шотландии, а она — за прополкой картошки.

Хочется сказать, что это не делает меня лучше, а ее хуже, но боясь прозвучать наивной, молчу.

— Ясно. Никогда не замечала.

— Ты часто летаешь в облаках.

— Как всякий творческий человек! — парирую я, назидательно выставив перед собой указательный палец.

— Не всякий, ну да ладно, — вздыхает Полина.

Мы идём по узкой дорожке вдоль проезжей части. Асфальт тёмный, влажный от мороси, в нем как в зеркале отражаются огни витрин и несущихся мимо машин. Осень пахнет мокрой листвой, чуть подгнившими яблоками, дымом, кофе и сыростью.

Полина продолжает ворчать себе под нос, но я её уже почти не слушаю — что-то внутри начинает вибрировать, как будто воздух сгустился, стал тягучим, насыщенным электричеством. И вот — знакомое приглушенное рычание мотора. Машина медленно притормаживает у обочины. Я сразу узнаю черный Mercedes Адиля.

Затаив дыхание, наблюдаю за тем, как опускается стекло. И, наконец, встречаюсь с ним взглядом. Он действительно как из другого мира. Темноволосый, смуглый, белозубый. Смотрит на меня из-под тяжело опущенных век, и у меня всё внутри плавится.

— Привет, красивая. Подвезти?

Закусив губу, перевожу взгляд на Полину.

— Я на метро домчу, — тараторит она, обнимает меня напоследок и, ускорившись, шагает дальше. Я ныряю в салон. Тут тепло. Пахнет кожей, его парфюмом и капельками воды, что скатываются с моего тренча.

— Надеюсь, я не нарушил никаких твоих планов? — Адиль скользит по мне изучающим взглядом. Он на шесть лет меня старше, но рядом с ним я себя ощущаю глупой маленькой девочкой. Мне это ужасно нравится. Я не хочу быть как мать, которая тащит все в одиночку, не давая отцу раскрыться. Мне гораздо ближе концепт, когда мужчина остается мужчиной. Главой семьи.

Молча киваю. Сердце стучит где-то в горле.

— Нет, — отвечаю я чуть тише, чем хотелось бы. — Просто странно, что ты приехал без предупреждения.

Адиль улыбается краешком губ, и мне приходится отвернуться, чтобы хоть немного прийти в себя. Потому что от него, от его взгляда, от самого его присутствия — мне хочется и смеяться, и плакать, и броситься ему на шею, и спрятаться куда-нибудь под сиденье одновременно.

— Прикидываешь, уж не начал ли я потихоньку брать под контроль твою жизнь?

Закатываю глаза, но чувствую, что краска все равно обжигает щеки. Не нужно мне было ему рассказывать о страхах матери, которыми она пыталась заразить и меня. Для Адиля это стало таким простором для шуточек!

— Да брось, — бурчу я.

— Что там следующим этапом? Паранджа?

— Адиль! — смеюсь я. Он головой качает. — Поехали уже!

Адиль запускает двигатель. Машина трогается мягко, будто воспарив, отрезая нас от остального мира. За стеклом всё тот же дождь и промозглая сырость. Внутри же царят тепло и безопасность. А еще та самая глупая, иррациональная уверенность, что я рядом с тем, с кем должна быть, поселившаяся во мне буквально с первого взгляда на этого удивительного мужчину.

Я часто думаю, что было, если бы мы не пересеклись… Если бы в его картину не требовался художник по костюмам, если бы я не изучала этот предмет так дотошно, что посмела отозваться на его клич. Если бы мы не списались сначала исключительно по рабочим моментам. Если бы не назначали встречу… Потому что после нее нам уже и в голову не приходило расстаться хоть на сколь-нибудь длительный срок.

Так ярко помню и наш первый поцелуй, и нашу случившуюся гораздо позже близость. Эмоции тогда были настолько сильными, что я боялась их не выдержать. Не справиться, не вынести этого ощущения полного растворения в человеке, с которым всего несколько недель назад даже не была знакома. Но я не потерялась в нем, нет. Я просто стала другой. Словно какая-то неведомая сила развернул меня лицом к себе настоящей, дав напутствие: «Вот теперь живи».

Адиль в тот вечер не торопился и ничего не требовал. Он ждал, пока я сама решусь. И я решилась. Не потому что давно уже было пора, если верить моим подругам, а потому что именно в тот момент, именно с ним этот шаг был единственно правильным и естественным.

И сейчас, глядя, как его руки уверенно лежат на руле, как он время от времени смотрит на меня украдкой, будто проверяя, все ли со мной в порядке, я чувствую себя на своем месте.

— Ты опять задумалась, — говорит он тихо, не отрывая взгляда от дороги.

Я киваю, не скрывая улыбки.

— С тобой я вообще все время о чем-то думаю. Страшное дело.

— Главное, не передумай, — усмехается Адиль.

— Насчет чего?

— Ну-у-у, быть со мной.

Я бросаю быстрый взгляд на Адиля. Он вроде бы шутит, но что-то меня все-таки настораживает в его поведении.

— Не дождешься! — фыркаю я. Адиль молча берет мою ладонь, крепко сжимает, и нам больше не нужно слов. Все становится на свои места.

— Значит, ты будешь не против это зафиксировать?

— Что «это»?

Адиль включает поворотник и притормаживает, прижавшись к обочине. За окнами лениво моросит дождь, ветер играет опавшей потемневшей от влаги листвой. Я поворачиваюсь к нему в странном предчувствии удивительной значимости происходящего. Адиль снимает руку с руля, лезет в карман и достаёт коробочку характерного графитового цвета.

По щекам румянцем растекается жгучий стыд! Выходит, не зря я опасалась, что мои похвалы новой коллекции Мессика Адиль как намек воспримет. Напрасно я отмахнулась от этого… Думала, он поймет, что я никогда бы не стала раскручивать его на подарок. Думала, очевидно, что я не такая! Вот и поделилась восторгами…

— Я, конечно, мог бы начать с речи про вечную любовь, — говорит он негромко, открывая коробочку, но еще не показывая мне ее содержимое. — Но ты у меня умница, знаешь, что слова ничего не значат. Так что свои чувства я докажу делом.

Нет. Не может быть. Или… может? Нет, конечно же, нет. Мне девятнадцать. Я об этом не то что совсем не думала, безусловно, когда-то потом, лет через десять…

Адиль ободряюще мне улыбается. Вынимает содержимое коробочки и разжимает пальцы. На ладони сверкает кольцо. Броское, но очень красивое.

— Выйдешь за меня?

Я ничего не отвечаю. Просто сижу, уставившись на кольцо, будто боюсь взмахом ресниц смести ту реальность, в которой это стало возможно. Тонкий голос внутри меня кричит: «Да! Да, конечно, да!» — но горло сжимается. А слёзы предательски жгут глаза — вслух не произнести ни слова.

Медленно протягиваю дрожащую руку:

— Ты же не шутишь, да?

— Я слишком тебя люблю, чтобы шутить на такие темы.

Так и не дождавшись ответа, Адиль надевает кольцо мне на палец. Садится оно идеально.

— Подходит, — шепчу я

— Как и ты мне, — отвечает он. И снова берет мою ладонь, и снова сжимает — точно так же, как в самом начале. Меня окатывает волной счастья, такой мощной, что подкашиваются колени.

Кольцо на пальце сверкает. Сижу, ошарашенная, и не могу отвести от него глаз. Хочется засмеяться, заплакать, выбежать из машины и закричать всему миру: «Он выбрал меня! Меня!». И в то же время хочется спрятаться в его руках, уткнуться лбом в плечо и остаться так навсегда. Потому что ни одно слово, ни одно «да» не сможет передать той жгучей, невыносимой, неуклюжей, почти детской радости, распирающей мою грудь. Ресницы дрожат. Щеки пылают. В висках стучит. Я смотрю на Адиля, и в его глазах отражается весь мой восторг.