ГЛАВА 16. Дети мои!

Захожу в комнату к Насте. Она крепко спит в большой кровати в обнимку со своим слоном. У неё был такой насыщенный день, может быть, самый эмоциональный за всю её жизнь. Штука в том, что этот день ещё не закончился. Смотрю на её прекрасное чистое детское личико. Сейчас я её разбужу, и мы переступим с ней черту, за которой открывается совершенно новое будущее. Медлю.

Пора!

Разбудить ребёнка среди ночи не так-то и просто, можно даже напугать.

Глажу её по головке.

— Настенька, к тебе пришёл Дед Мороз, ты меня слышишь?

— Дед Мороз? — она тут же широко раскрывает глаза.

Я невольно вздрагиваю.

— Мама, я знаю, почему он пришёл, мама, я знаю! — она взволнована.

Сна, как не бывало.

У меня в глазах стоят слёзы, я никуда не могу их деть.

— Он меня попросил, чтобы мы сейчас красиво оделись и пошли наверх, в зимний сад. Там нас кто-то ждёт. Он мне сказал, что ты знаешь, кто.

— Да, я знаю, — она серьёзна и сосредоточена.

У меня замирает сердце.

Она вскакивает с постели. Я её одеваю, причёсываю голову. Она не издаёт ни одного писка, как обычно, когда видит расчёску. Тихая и послушная до нельзя.

— Ну, всё, мы готовы. Пошли! — проверяю липучки на её туфельках.

По дороге к Шашарину я ничего не спрашиваю, потому что передать словами моё состояние невозможно. Настя тоже молчит.

Зимний сад встречает нас тем же призрачным полумраком. Шашарин стоит посреди зала, на том же месте, где я оставила его минут двадцать назад. Но теперь его поза иная — не властная и собранная, а какая-то неуверенная, почти робкая. Он смотрит на дверь, и в его глазах я вижу что-то дикое, первобытное — страх, надежда, изумление, любопытство.

Настя держит меня за руку, не отходя ни на шаг, и смотрит на высокого незнакомца без бороды. Я чувствую, как её пальчики сжимают мои всё крепче и крепче.

— Настенька, — тихо говорю я, подталкивая её вперёд. — Это… это тот, о ком ты просила Деда Мороза.

Шашарин не двигается, будто боясь спугнуть момент. Он смотрит на неё, впитывая каждую черту её маленького лица, её огромные, серьёзные глаза, так похожие на его собственные.

— Здравствуй, Настя, — наконец произносит он, и его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, срывается на шёпот.

Настя молчит, изучая его. Потом её взгляд падает на его руки, сжатые в бессильных кулаках.

— Ты… ты и есть Дед Мороз? — тихо произносит она.

Она сопоставляет что-то в голове, она узнаёт его и не узнаёт, но у меня она не спрашивает. Она хочет справиться сама, моя крошка.

Он медленно, как на ходулях, опускается перед ней на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, как тогда на ёлке. Теперь его лицо прямо перед её лицом.

— Нет, — честно ответил он. — Дед Мороз уже уехал. А я… я твой папа.

Слово повисает в воздухе, густое и значимое, как пророчество. Настя широко раскрывает глаза. Она не плачет, не бросается к нему. Она поднимает руку и очень осторожно, кончиками пальцев, дотрагивается до его щеки, будто проверяя, настоящий ли он.

— Папа? — переспрашивает она, и в её голосе не страх, а чистое, бездонное удивление. — А где же ты был?

Мои глаза наполнены слезами. Мне нужен ещё один малюсенький толчок, ещё один её вопрос, и они потекут горными ручьями.

Шашарин с трудом справляется с эмоциями. Я вижу доброе, красивое в своей нежности мужское лицо.

Этот простой, детский вопрос ранит его глубже любого обвинения.

— Я… я заблудился, — с трудом произносит он, глотая воздух. — Но теперь я нашёл дорогу. Благодаря тебе. Ты позвала, и я пришёл.

И только тут, после того как она поняла, что он её услышал, Настя улыбается. Это не просто улыбка, это сияние, которое озаряет весь мир.

Она вытаскивает свою ручку из моей руки, делает маленький шаг вперёд и обнимает его за шею, прижавшись щекой к его щеке.

— Я так и знала, что ты придёшь, — шепчет она ему в ухо. — Я тебя каждый день ждала.

Я реву. Слёзы текут, но я даже не пытаюсь их смахнуть. Это слёзы облегчения, слёзы конца долгой, изматывающей лжи перед своим ребёнком.

Шашарин обхватывает Настю своими большими, сильными руками, прижимает к груди так крепко, будто боится, что она исчезнет, и прячет лицо в её мягких волосах. Он тоже плачет. Плачет, как ребёнок, за все потерянные пять лет.

Я вижу, как его боль и её непоколебимая надежда слились воедино в этом объятии.

Он держит её, не отпуская, может, минуту, может, десять. Потом осторожно отстраняется, чтобы снова на неё взглянуть, и большими пальцами, невероятно нежно, смахивает её слёзки.

— Ты простишь меня? — спрашивает он.

Настя кивает, словно это самый простой вопрос на свете. Потом её взгляд падает на львёнка, приколотого к её плечу.

— Смотри, — она дотрагивается до игрушки, — это мой самый лучший друг. Он волшебный. Тебе нравится?

Шашарин улыбается, его лицо преображается. Я никогда не видела его таким. Для меня нет мужчины лучше и желаннее. Но сейчас речь не обо мне, я это понимаю. И всё же…

И тут, словно ведя незримую нить, он поднимает на меня взгляд. В его глазах уже нет гнева. Есть усталость, принятие и какая-то новая, тихая решимость.

— Подожди тут с мамой секундочку, — говорит он Насте, сажая её в кресло. — Мне нужно… я должен кое-кому позвонить. Показать тебя.

Он отходит в глубь сада, достаёт телефон, быстро набирает номер и подносит трубку к уху.

— Мама, — говорит он, и его голос снова приобретает привычную твёрдость, но теперь в ней слышится непоколебимая уверенность. — Немедленно поднимись в зимний сад. Нет, это не обсуждается. Тебе нужно кое-что увидеть. Нет, всё в порядке. Всё… как никогда хорошо.

Он отключается и возвращается к нам. Мы молча ждём, он садится с нами на соседнее кресло, и мы улыбаемся друг другу. Настя, недолго думая, залезает ему на колени и тихо рассказывает о своём необыкновенном дне, а он слушает, не отрывая от неё взгляда. Я и он, мы оба ещё не успокоились.

Дверь открывается без стука. В проёме Марина Львовна. Она в том же строгом платье, что и вечером, на её лице застывает выражение недовольства и вопроса.

— Гена, что за срочность? Уже хорошо за полночь… — начинает она, но её слова замирают на полуслове.

Её взгляд скользит по Шашарину, по мне, и, наконец, падает на Настю на коленях у её сына. Она замирает, как вкопанная. Её глаза, такие же пронзительные, как у Шашарина, сужаются, изучая девочку. Она видит его черты в её чертах. Это невозможно не заметить ни одной женщине. И видит что-то ещё.

Она смотрит на Настино плечо, на золотого львёнка.

Проходит несколько секунд. Цвет медленно спадает с её лица. Она делает шаг вперёд, потом ещё один, не сводя глаз с брошки. Она подходит так близко, что может дотронуться.

— Это… — её голос, всегда такой властный и низкий, дрожит и становится беззвучным шёпотом. — Это… откуда?

Настя, испугавшись её напряжённого вида, слезает с Шашарина и на всякий случай забирается на меня. За сегодняшний день нам всем досталось эмоций и переживаний, но день, по всей видимости, и не думает заканчиваться.

Марина Львовна медленно поднимает на меня глаза. Она смотрит на меня как на призрак из прошлого, что-то нереальное, или мне кажется, я не знаю. Её взгляд несколько секунд мечется между мной и Настей.

— Чистые пруды… — выдыхает она. — Скамейка. Вы… это были вы? С той девочкой в коляске?

Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Она отшатывается, будто от удара. Её рука поднимается ко рту, как будто она произнесла что-то, что нельзя произносить.

— Боже мой… — её шёпот полон недоумения и прозрения. — Так это… это была она? Моя…

Она не может договорить. Она смотрит на Шашарина.

— Что за Чистые пруды, Оля? Вы что, знакомы? Я не всё понял, что тут между вами, — поднимает брови Шашарин.

— Я потом тебе расскажу… — отвечает Марина Львовна.

— Мама, так получилось, что я нашёл дочь. Вот такая новогодняя история.

Настя прижимается ко мне изо всех сил. Если с Шашариным ей легко, то Марину Львовну она побаивается.

— Это Настя, — продолжает Шашарин.

— Внучка? — срывается с её губ. — Моя внучка?

Марина Львовна пристально смотрит на Настю, а та, как нарочно, отворачивается и зарывается у меня на груди.

— Дети мои! — восклицает она, потрясённая до глубины души, — Гена! Оля! Я ничего этого не знала, клянусь.

— Да я сам не знал. Это всё Дед Мороз, — разводит руками Шашарин.

— Подойди ко мне, детка! — обращается Марина Львовна к Насте, — я твоя бабушка.

— Иди, она хорошая, — шепчу я ей на ушко.

Настя слезает с моих колен. Она делает два маленьких, нерешительных шага вперёд и останавливается в сантиметре от своей бабушки. Марина Львовна медленно, как будто боясь спугнуть дикую птичку, опускается перед ней. Её строгое лицо смягчается, а в глазах появляется та самая нежность, которую я видела тогда на скамейке у пруда. Она не тянется обнять её — она смотрит. Смотрит на львёнка на её плече, потом поднимает глаза на Настю.

— Ты выросла такой красивой, — говорит она тихо, почти про себя. — И храброй. Я помню, ты тогда совсем не испугалась, когда мне стало плохо.

Настя молчит, но кивает, признавая этот давний, полузабытый факт.

— А ты помнишь этого львёнка? — Марина Львовна осторожно касается пальцем золотой броши.

— Он всегда со мной, — наконец отвечает Настя. — Мама говорит, он меня охраняет.

— И будет охранять, — твёрдо говорит Марина Львовна. Её голос снова обретает привычные нотки, но теперь в них нет резкости, только уверенность. — И я тоже. Теперь всегда.

Она поднимает взгляд на меня, и в её глазах я читаю не осуждение и не вызов, а что-то вроде извинения и благодарности. Сложную, ещё не оформленную смесь чувств.

Шашарин наблюдает за этой сценой, стоя рядом. Он положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, властную. Но сейчас это не жест собственника, а что-то иное. Опора. Или клятва.

— Кажется, — говорит он, и его голос звучит устало, но спокойно, — нашей семье есть о чём поговорить. Но не сегодня. Сегодня — только знакомство.

Марина Львовна кивает, наконец позволяя себе улыбнуться Насте. Та, в ответ, неуверенно улыбается ей в ответ.

— Бабушка, — пробует Настя новое слово. Оно звучит на удивление естественно. — А у тебя есть слон?

Марина Львовна, ошеломлённая, на секунду замирает, а потом тихо смеётся — глубоким, грудным смехом, которого я от неё никак не ожидала.

— Нет, внучка, слона у меня нет. Но, думаю, мы можем это исправить.

В зимнем саду, пахнущем землёй и ночными цветами, среди призрачного света метели за окном, начинается новая история. Сложная, запутанная, полная нерешённых вопросов и старых обид. Но в эту минуту она кажется просто чудом.