ГЛАВА 15. В зимнем саду

Меня колотит не на шутку. Я простудилась. Кажется, даже температура уже поднимается. Костюм влажный, я чувствую каждый полох от кондиционера, накинуть на плечи нечего.

Захожу в техничку. Артём ещё там.

— Что это было, ты разобрался? — спрашиваю я его.

— Сбой связи. Обрыв по основному каналу. Но система диагностики не показала критических ошибок. Такое чувство, что дребезжал контакт.

Мой взгляд падает на тёмное пятно на ковре от пролитого кофе, а потом на панель рядом, которую я снесла тогда в порыве во время шоу.

Мы оба смотрим на панель.

— Не вини Люсю, она этого не хотела. Это случайность. Не надо её подставлять. Она была напугана твоей бабушкой, всей обстановкой. Непохоже на саботаж.

— Не буду ничего говорить, обещаю. Только дядя мне влепит по самое небалуйся.

— Стерпишь, — отрезаю я, — это человеческий фактор, который никогда нельзя до конца просчитать. Ты знаешь, что я имею в виду.

Ещё бы ему не знать.

— Ты крутая, — улыбается мне Артём и протягивает руку для рукопожатия.

Я выхожу.

Основная часть праздника закончилась. Я спускаюсь в зал, чтобы найти Настю и Елену Викторовну. Мне физически надо прижать ребёнка к груди и ощутить её тельце и дыхание.

— Ольга! — слышу голос Шашарина у себя над ухом сзади, — мне надо с тобой поговорить.

Оборачиваюсь. Смотрю ему в глаза. Глубокие, как бесконечность.

— Вы по празднику? Как всё прошло? Я готова, только очень вас прошу, Геннадий Львович, мне надо переодеться и принять таблетку какую-нибудь, я, кажется, простудилась.

— Этого ещё не хватало. Хорошо, поднимешься в зимний сад. Ответь мне только на один вопрос.

— Какой?

— Настя — это твоя дочь?

— Какая Настя? — всё внутри дрожит. А вдруг он отберёт её у меня? А вдруг он узнает и отберёт её? Я убью его! У меня точно температура.

— Та маленькая девочка в розовом платье, с которой я разговаривал в зале. Ты следила за разговором, не отнекивайся.

— Да. Настя моя дочь.

— Сколько ей лет?

— Пять, — я не переспрашиваю, почему это его интересует, я просто молчу. Мне страшно.

— Хорошо. Жду тебя наверху через полчаса. С праздником всё нормально. Технические неполадки померкли в сравнении с теми эмоциями, которые получили дети. Мне понравилось, а это самое главное.

Кто бы спорил!

Киваю и отдаляюсь от него, продолжая выискивать глазами дочь и Елену Викторовну. Вот они! Обнимаю Настю.

— Мам, можно мы ещё поиграем здесь? Тут так интересно! – глаза горят, как две звезды.

Смотрю на Елену Викторовну.

— Да, мама, нам здесь очень нравится. Мы ещё часик поиграем, — улыбается она в ответ на мой взгляд, — всё равно режим нарушен, не заснёт.

— Я не против, у меня как раз есть дела.

Поднимаюсь в номер, залезаю под тёплый душ, согреваюсь, бегу одеваться. Выбираю молочный кашемировый костюм, чтобы не дрожать больше из-за кондиционера.

Иду в зимний сад, как послушный болванчик.

По дороге думаю только о том, что Шашарин неспроста меня зовёт к себе наверх. Может, просто хочет рассчитаться за работу, но что-то мне подсказывает, что зовёт он меня не из-за этого.

Стучу в дверь.

Открываю.

Зимний сад погружён в полумрак. Лишь несколько точечных светильников выхватывают из темноты причудливые очертания растений, а сквозь панорамное окно льётся призрачный свет ночного города, подёрнутый дымкой не прекращающейся метели. Густой и влажный воздух пахнет землёй и цветами.

Шашарин стоит у этого окна, спиной ко мне, словно изучая узор снежных вихрей. На нём голубой свитер и джинсы. Без своего праздничного облачения он кажется моложе, но не менее сосредоточенным и опасным.

— Садись, — произносит он, не оборачиваясь.

Я молча опускаюсь в знакомое кресло, чувствуя, как под кашемиром снова начинает знобить. Адреналин отшумел, оставив после себя лишь разбитость и леденящую тревогу.

Он медленно поворачивается. Его лицо выглядит уставшим, но глаза горят тем самым холодным, пронзительным огнём, который я помню.

— Итак, Ольга, — начинает он, подходя ближе. Его голос тихий и ровный, но каждое слово бьёт. — Давай начистоту. Пять лет. Девочка. Её зовут Настя. И сегодня она попросила Деда Мороза найти ей папу.

Делает паузу, давая мне прочувствовать вес этого утверждения.

— Я не идиот. Я помню ту ночь. Помню тебя. Помню, как ты сбежала на рассвете, неизвестно почему. Я искал тебя. Недолго, но искал. Потом махнул рукой — подумал, просто одна из многих, кто встречается на пути. Оказалось, ошибался.

Ошибался? Что он имеет в виду?

Я молчу, сжимая кулаки, не в силах выдержать его взгляд.

— Так что, Ольга, — в его голосе впервые прорывается сталь, — это мой ребёнок?

Отказ или ложь были бы бессмысленны. Судьба расставила все точки над i с жестокой прямотой. Я поднимаю на него глаза и тихо, но чётко отвечаю:

— Да. Твой.

Он не показывает эмоций, лишь веки на мгновение дрогнули, будто он принял внутрь себя какой-то тяжёлый удар. Опять я сочиняю.

— Пять лет, — повторяет он, и теперь в его тоне звучит нечто большее, чем гнев. — Пять лет ты скрывала от меня, что у меня есть дочь. Пять лет она росла без отца. А я… я даже не знал, что она существует. Какой же надо быть… — он не останавливается, с силой сжав кулаки. — Глупо? Нет. Эгоистично? Безответственно? Или ты так меня ненавидела, что решила наказать вот таким способом, лишив её отца, а меня — её?

— Я не ненавидела тебя, — выдыхаю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я испугалась. Ты был… другим миром. Сильным, богатым, недосягаемым. Я была никем. Простой девочкой со своими смешными проектами. Я подумала, что ты… отнимешь её. Или заплатишь деньги и выбросишь нас обеих из своей жизни. Мне казалось, что молчание — это защита. Для неё.

— Защита? — он горько усмехается. — Ты лишила её отца, а меня — права знать свою дочь. Ты решила всё сама. И знаешь что? Это была самая большая твоя ошибка, как бы банально это ни звучало. Первые пять лет для человека судьбоносны.

- Она ни в чём не нуждалась. И она была окружена заботой и любовью. У меня даже не было мужчины эти пять лет. Я отдала ей всё своё время и …

Он не даёт мне договорить, подходит вплотную, и я чувствую исходящий от него жар и напряжение.

— Я хочу знать всё. Всё, что касается её. Как росла, чем болела, что любит, чего боится. Каждый день, который я пропустил. И ты мне всё расскажешь. Прямо сейчас.

Мне нечего терять. Я расскажу. Если ты хочешь слышать, как я растила дочь, я расскажу, Шашарин!

Сначала сбивчиво, потом, подчиняясь его настойчивому, но уже более сдержанному тону, всё подробнее. О первых шагах, о первом слове «мама», о том, как она боится громких звуков, обожает рисовать и лепить, о её любви к сказкам про львов, о её бесконечных «почему», о снежном барсе, которого ждёт здесь увидеть.

Он слушает, не перебивая, впитывая каждую деталь, его лицо постепенно теряет суровость, становясь всё более задумчивым и уязвимым.

Когда я заканчиваю, в саду царит тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции.

— Я думал о тебе, — неожиданно тихо говорит он. — После той ночи. Ты была другой. Исчезнув, ты оставила след. Этот след иногда проявляется не сразу. Но я не стал ломиться в закрытые двери. Решил, что раз сбежала — значит, так надо. Если бы я знал… Если бы ты хоть слово…

В его голосе слышится сожаление, и это растапливает лёд в моей груди.

— Ты был женат. Я не хотела…

— Дочь не имеет к этому никакого отношения. К тому же, я разведён.

— Да, не имеет… — хочу, но больше не могу говорить.

— А теперь, — он выпрямляется и расправляет свои широкие плечи, в его позе вновь появляется привычная властность, но теперь с иной, отеческой интонацией. — Я хочу её видеть. Сейчас. Позови её!

— Геннадий… сейчас ночь, она устала, она может испугаться, — пытаюсь я возразить.

— Ольга, — он произносит моё имя с такой твёрдой интонацией, что все возражения застревают в горле. — Я ждал пять лет. Я не намерен ждать ни секунды больше. Позови её. Сейчас.

Я смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно. Да и нет в этом больше смысла. Поезд, как я и думала, набрал скорость, и оставалось только держаться за поручень.

— Я разбужу её и скажу, что Дед Мороз нашёл её папу. Не смей отступать! — а вот сейчас та самая сталь в голосе теперь у меня, во мне рычит настоящая африканская львица, рядом с которой её маленький детёныш, которого надо уберечь от зла и которого надо вырастить с достоинством. Тут мне ни капельки не страшно. Я могу и глотку перегрызть.

Шашарин быстро улавливает мой тон и понимает, как это серьёзно для нас троих.