ГЛАВА 8. Львица на тропе войны

Репетиция идёт, как по маслу, пока не доходит до ключевого момента — выхода Деда Мороза. Шашарин, уже облачённый в бархатную красную шубу, которая ему несказанно идёт, и отложив в сторону бороду, потому что она его прилично старит, и ему это не нравится, выходит в центр зала под торжественную музыку.

Ведущий-заяц, тоже в костюме, с длинными ушами и галстуком-бабочкой, подобострастно улыбаясь, задаёт ему вопрос о главном новогоднем подарке для всех гостей. У зайца звонкий высокий голос, и он очень хорошо контрастирует с низким баритоном Шашарина. Я внимательно слежу за тем, как всё проходит.

По сценарию, Шашарин должен произнести пафосную, но стандартную речь о «самом ценном подарке — времени, проведённом с близкими». Речь написана очень здорово, чувственно и небанально. Однако, посмотрев в сторону на место, где будут собравшиеся топ-менеджеры и «важные клиенты», в основном родители приглашённых детей, он решает отойти от текста.

— Главный подарок, который я хочу вам всем преподнести, — это уверенность в завтрашнем дне, — его голос, привыкший командовать, легко заглушает музыку. — Уверенность, которую дают не пустые обещания, а стабильная компания, растущие показатели и моя личная ответственность за каждый ваш актив.

Я стою за колонной и ничего не понимаю. Он превращает детский праздник в корпоративное собрание.

— Геннадий Львович, — тихо, но чётко произношу я в рацию, дублирующуюся в его наушник-монитор. — Пожалуйста, вернитесь к тексту сценария. Это детский утренник.

Шашарин на секунду замолкает, его взгляд летит в мою сторону, холодный и предупреждающий. Он игнорирует моё замечание.

— Потому что только так, проявляя жёсткость в решениях и требуя полной отдачи… — самозабвенно продолжает он.

— Геннадий Львович! — мой голос в наушнике становится резче. Я не могу позволить ему всё испортить. — Вы пугаете детей. Фраза про «личную ответственность», сейчас…

Шашарин резко поворачивается ко мне, отключив микрофон на лацкане шубы.

— Хватит указывать мне, что говорить, Санникова! Я знаю, что делаю, — рычит он, что ему несвойственно, он же тут властитель и говорит обычно тихо и один раз.

— Нет, не знаете! — вырывается у меня. Выхожу из-за колонны, приближаюсь, чтобы не слышали другие. — Здесь дети, а не ваши акционеры. Они ждут сказки, а не отчёта о прибыли. Вы их усыпляете! Вносите смятение. Они не этого ждут. Они ничего не поймут и разочаруются в празднике. Вы что, не были ребёнком?

Лицо Шашарина становится каменным. Его самолюбие уязвлено в самое сердце — публично, хоть и не вслух, ему указывают на его ошибку. И кто? Какая-то там нанятая аниматорша, по сути.

— Вы забываетесь, — шипит он. — Я не нуждаюсь в ваших консультациях по части общения с публикой. Ваша задача — обеспечить работу техники. А если вы не в состоянии держать свои комментарии при себе, то я прекрасно обойдусь без вас на этом празднике. Убирайтесь! Сейчас же!

Я чувствую, как лечу в пропасть, нервы на пределе. Он меня увольняет. Снова я вынуждена бежать от него, только неизвестно за что мне это наказание. Я, видите ли, отвечаю за технику! Так ты же нанял меня, как Снегурочку! В договоре не было и слова, что я отвечаю за технику. Это была моя инициатива, потому что я знаю, как лучше. Вместо благодарности за то, что я исправила косяки его людей, он меня выгоняет. Самодур! Психопат! Он увольняет меня сейчас? Из своего же праздника? Что я скажу Насте? Я готова дать ему пощёчину, и ничего мне за это не будет!

А метель? Некуда мне бежать! Я открываю рот, чтобы сказать ему, что я совершенно его не боюсь, и нахожусь здесь в качестве Снегурочки, а не техника-айтишника, на которого ещё и голос повышают за его же добрую волю, но в этот момент к нам подскакивает перепуганный звукорежиссёр.

— Геннадий Львович, Ольга! Беда! Основной микшерный пульт заглючил. Все каналы плывут, микрофоны ведущего и артистов могут в любой момент отключиться. Резервный пульт мы подключим минут за пятнадцать, но… там свой софт, никто, кроме Ольги, с ним не работал. Она его настраивала.

Наступает тяжёлая пауза. От этих мытарств сердце у меня бьётся так, что его, наверное, уже все слышат. Шашарин смотрит на меня, белую, такую же, как снег в его любимом Алтае, но я выдерживаю взгляд. У меня настоящий форс-мажор, я защищаюсь, как могу. Ради Насти я готова выдержать и не это. Подумаешь, какой-то там взгляд охреневшего от власти и самовлюблённости самодура. Я — Львица на тропе войны, а ты какой-то там Стрелец, Шашарин! Мне не страшны твои стрелы! Уймись и включи голову!

Не сразу, но до Шашарина, видимо, доходит, что без меня праздник рискует превратиться в хаос с отключённым звуком. Все его задумки и умопомрачительные голограммы летят к чертям, а его триумфальное выступление в роли Деда Мороза может пройти в гробовой тишине.

Он сжимает челюсти. Ненависть к этой необходимости борется в нём с холодным расчётом. Слишком многое поставлено на карту. На праздник съехались очень высокопоставленные гости, его партнёры, блогеры, все ждут супертехнологичного праздника, офигенных подарков, незабываемой тусовки.

— Ладно, — сквозь зубы произносит он. — Исправляйте. Но это не значит, что наш разговор окончен.

Какой разговор? О чём он так хочет со мной поговорить? Я теряю нить. Главное сейчас — техника, а не все эти нюни.

Я не произношу ни слова, киваю и резко разворачиваюсь, направляясь к звуковой аппаратуре. Это не примирение. Это временное перемирие, продиктованное суровой необходимостью. Война отложена до окончания битвы.