Глава 18 · Раскаяние Педру

Педру даже не сразу понял, где ошибся. А когда понял – совершил еще одну ошибку, фатальную. Вместо того чтобы бросить свой ган и рвануть вверх на крыльях, уходя от настигающего гребня, он попытался выровняться и вернуть себе опору и управление доской.

Тридцатипятиметровая волна накрыла его.

И конечно же, сразу накатила паника. Сердце судорожно заметалось в груди, мозг тут же попытался отдать противоречивые и совершенно самоубийственные команды – перекинуться дельфином, чайкой или еще хуже – прямо сейчас высвободить демоническую форму. Это, не слушая рассудка, рвались на волю инстинкты. И поддаться им означало верную смерть. Океан дает только один шанс, а океанская вода вытягивает силы с огромной скоростью. Даже из истинной формы, когда просто летишь над поверхностью или скользишь по ней на доске. А под личиной или в демоническом облике океан поглотит все силы мгновенно.

…Возможно, именно этот риск и привлекал его. А может быть, ощущение победы, и не только над таким сильным и опасным противником, но и над собственными инстинктами и страхом. Ведь уже очень давно Педру не приходилось сражаться с кем-то, хотя бы равным себе.

Нет. Выбраться из этого кипящего пеной котла он сможет только человеком.

Усилием воли заставив притихнуть отчаянно воющие инстинкты, Педру попытался подсчитать, на какую глубину его кинул накрывший гребень.

Метров двадцать? В таком случае в запасе всего пять секунд, чтобы выбраться на поверхность. И там, если повезет, не попасть под следующий вал.

Но для начала хорошо бы понять, где находится эта поверхность. Даже если бы сейчас был день – в толще бурлящей пены разглядеть ничего не получилось бы. Но на дворе ночь.

И дна Педру коснуться не успел. Он замер меньше чем на мгновение, вытянув руки по швам, и попытался отследить, по какой траектории движется его тело. В том направлении, скорее всего, верх.

Его еще раз крутануло, но уже не хаотично, и Педру показалось, что он понял, куда его выталкивает вода. И, отчаянно работая руками и ногами, рванул в этом направлении.

…Две секунды. Три. Четыре… Пять…

Не было видно ничего, кроме пены вперемешку с водой. И тут Педру отчетливо осознал, что ошибся с направлением.

Но сил повернуть уже не было. Сделав последний, отчаянный рывок, он понял – выбраться не получится. Даже шевелить руками удавалось с огромным трудом. Снова накатила паника, которая мгновенно сменилась апатией – борьба бессмысленна, он уже проиграл. Океан допьет из него последние силы и просто раздавит в своих ледяных объятиях.

Нет! Нельзя, немыслимо сдаться!

Педру дернул едва слушающимися руками, стиснул зубы и толкнулся всем телом, продвинувшись еще на каких-то полметра…

И внезапно увидел над головой звезды. И это самое прекрасное зрелище в мире словно придало ему сил.

Даже на полную трансформацию истинной формы у него не хватало энергии. И он, разрывая на спине гидрокостюм, выпустил крылья и взмахнул ими, чудом успев взлететь над гребнем следующей волны.

Скалы. До пляжа он точно не доберется.

Изо всех сил пытаясь удержать высоту, чтобы не попасть под фонтаны брызг, отнимающих последние крупицы сил, он, словно раненая чайка, рывками полетел к чернеющим невдалеке скалам. И, не дотянув до верха, где начинался покрытый травой склон, всего каких-то пару метров, рухнул на острые, возвышающиеся над водой пики.

И успел ухватиться за один из них.

Если сейчас придет волна высотой хотя бы в половину той, что чуть не раздавила его, – ему конец.

Но океан решил пощадить. Следующая волна ударила и разбилась ниже, просто обдав брызгами. И эта передышка дала Педру возможность восстановить немного сил. Он вытянулся во весь рост и нащупал рукой выпирающий камень на почти отвесной стене. Подтянувшись, вцепился пальцами рук и ног в трещины и сколы и медленно пополз вверх. Если успеть до следующей волны…

Он успел. Где-то внизу что-то грохнуло, снова обдавая брызгами, а в нос ударил запах травы. Глаза открыть сил не осталось, и Педру, впиваясь пальцами в землю, протащил свое тело еще несколько метров и окончательно рухнул без сил.

Очнулся он от голоса, показавшегося очень далеким:

– Сеньор Педру! Сеньор Педру! О, Пресвятая Дева!

Он ощутил прикосновение к шее и попытался приподнять голову. Изображение было мутным, словно он до сих пор смотрел сквозь толщу воды, но Педру смог разглядеть склонившуюся над ним фигуру. Сеньор Винсенте, смотритель маяка. Снова уронив голову, Педру почувствовал, как его переворачивают, кладут на что-то жесткое и куда-то волокут. И окончательно отключился, провалившись в сон.

Проснулся он от запаха крови и сначала вцепился в источник запаха обеими руками, а только потом открыл глаза. И обнаружил у себя в руках тушку курицы с отрубленной головой. Судя по тому, что кровь еще лилась, курицу зарубили только что. Не особенно задумываясь, откуда она взялась, Педру в считаные секунды, почти не жуя, проглотил пищу и лишь после этого огляделся.

И понял, что лежит на дощатом настиле во дворе дома смотрителя, накрытый сверху теплым одеялом. Самого сеньора Винсенте рядом не наблюдалось. Разумная предосторожность. В досягаемости протянутой руки оказались еще две куриные тушки. Их Педру съел уже с удовольствием, ощущая, как с каждым проглоченным куском к нему возвращаются силы. Доев и облизав пальцы, он крикнул:

– Сеньор Винсенте! Можете выходить, где бы вы ни были. Я не трону вас, клянусь!

Где-то вдалеке скрипнула дверь, и через пару минут послышались шаги. Смотритель, открыв калитку, зашел во двор.

– Ох, я так рад, что вы в порядке, – улыбнулся он, – я уж думал, все. Вы даже не шевелились…

– Я заснул. Спасибо вам за кур. И за спасение. Как вы рискнули ко мне подойти? Разумеется, я в здравом уме и твердой памяти ни за что не подведу дона Криштиану под суд, но я мог напасть на вас, находясь в помрачении рассудка от потери сил и голода.

Смотритель лишь пожал плечами.

– Я двадцать пять лет проработал спасателем и прекрасно знаю, что, когда спасаешь кого-то, всегда есть риск быть утянутым за тонущим в пучину. Вас совершенно точно нельзя было оставлять на берегу. Волны усиливались, а вы лежали слишком близко к краю. Что произошло?

Педру вздохнул.

– Сорвался с доски во время маневра. Такое может произойти даже с бештаферой. – Он усмехнулся. – Едва сумел выбраться.

Сеньор Винсенте покачал головой:

– Ох и достанется же вам от дона Криштиану… кто вас вообще надоумил забираться на такую высокую волну? Тем более, я вас сразу предупредил об усилении шторма.

– Хотел поставить новый рекорд… Давно хотел, а тут такая возможность… А наказание… что же, не в первый раз… Но вы правы. Сколько времени?

– Половина седьмого.

– Понятно. Мне нужно срочно возвращаться. Иначе достанется еще больше. – Педру с трудом поднялся на ноги.

Смотритель оглядел его критически:

– Вы не долетите. Может быть, мне позвонить в ректорат? За вами пришлют машину?

– Тогда я не успею к началу первого занятия, а их у меня сегодня четыре. У вас не осталось еще какой-нибудь еды?

– Только сушеная бакальяу. Принести?

– Да, будьте любезны.

Быстро съев соленую треску и запив ее десятком яиц, Педро поблагодарил смотрителя и взмыл в воздух. Надо торопиться. Перед началом занятий необходимо привести себя в порядок и сделать доклад дону Криштиану. Педру знал, что на этот раз ректор не простит его проступка.

В кабинет ректора Педру зашел, уже тщательно одетый и причесанный. Он успел съесть заранее приготовленный к возвращению завтрак и чувствовал себя довольно сносно. По крайней мере, не валился с ног.

Но едва он успел преклонить колено, как прямо в лицо ему обрушился мощный удар. Потеряв равновесие, он отлетел в сторону и врезался в дверной косяк головой. Дерево хрустнуло, но сама дверь выдержала. Педру поднял взгляд и увидел прямо над собой лицо дона Криштиану, красное, искаженное яростью. Умолять о прощении было бессмысленно, Педру лишь опустил глаза и получил еще один удар, теперь уже ногой в живот. И тут же следующий – по ребрам.

– Как! Ты! Мог! – Каждое слово, которое выкрикивал ректор, он вбивал в своего бештаферу очередным ударом ноги.

Тело Педру, и без того очень ослабленное, не успевало залечивать повреждения, поэтому после одного из ударов он, не успев восстановить равновесие, упал на бок. Дон Криштиану замер, на его лице появилась гримаса страдания, он попятился и сел в одно из кресел. Обхватил голову руками.

– А-а-а, что же ты творишь… ты, чертов безумец! Когда ты там… там!.. Трепыхался… У меня сердце чуть не остановилось! Ты был на волосок от гибели!

– Я очень виноват, повелитель. – Педру, с трудом перевернувшись, встал на одно колено и низко склонил голову. Волосы легли на его лицо, почти полностью скрывая. И это было хорошо – по его напряженному выражению дон Криштиану мигом бы догадался, насколько бештафере сейчас плохо.

– Виноват? Да неужто?! Подними голову!

– Очень виноват… – тихо повторил Педру, выполняя приказ. Его маневр не прошел. Да и кого он пытается обмануть? Связь с хозяином очень сильная, и дон Криштиану чувствовал все, что произошло с его бештаферой, едва ли не лучше, чем сам Педру. Впрочем, как и сейчас, Педру чувствовал, что ярость повелителя начала стихать.

– Ты провел без сознания больше двадцати минут. И все это время я не знал, очнешься ли ты! Уже готовили вертолет, я собирался лететь за тобой. Что произошло? Рассказывай. И не смей даже пытаться что-то утаить.

Глядя на пряжку ремня ректора, Педру подробно доложил о том, что именно произошло ночью. А когда он закончил, в кабинете повисло тягостное молчание.

– Я ведь просил тебя не рисковать? Просил! И что в итоге? Ты не предупредил меня, просто сбежал ночью! Почему?

– Вы бы не позволили мне. Штормовое предупреждение объявили еще с вечера.

– Ну конечно. И ты, услышав это, преспокойно подал мне кофе, прекрасно зная, что улизнешь в свой Назаре! А я ночью проснусь в холодном поту и буду секунды считать в ожидании твоей смерти. Нет, все. С меня довольно. Я столько лет позволял тебе играть на нервах. Хватит! Я запрещаю тебе даже приближаться к океану. Зачет у студентов будешь принимать с расстояния пятисот метров, с берега. Твоего зрения на это вполне хватит.

Педро почувствовал, как что-то, еще холоднее, чем океанская вода, сжало его сердце. На миг он поднял на хозяина растерянный взгляд, а потом приблизился и припал губами к его руке.

– Молю, не делайте этого, – прошептал он, – умоляю… это же моя жизнь… я ведь не смогу без волн…

Дон Криштиану резко отдернул руку.

– А Академия, Педру? Она сможет без тебя? А я? – так же тихо произнес он.

Педру почувствовал, как от этих слов начало жечь глаза.

– Мой повелитель, – проговорил он, – я обещаю, нет, я клянусь, это больше не повторится. Я не стану так рисковать.

Тишина стала такой оглушающей, что казалось, было слышно, как ползут секунды, превращаясь в минуты.

– Хорошо, – наконец медленно проговорил дон Криштиану, – я отменяю запрет. Но больше никаких «рекордов», тебе ясно? И никаких катаний по ночам в одиночестве. Только в сопровождении людей и спасательного катера.

– Да! Конечно! Я не забуду, никогда не забуду вашей доброты, мой повелитель. – Из глаз Педру потекли слезы. Откинув волосы, он совершенно их не скрывал.

В тело снова вернулась легкость. Кажется, на этот раз опять пронесло…

– Погоди благодарить, – проговорил дон Криштиану. – Ты не прощен, и наказания тебе не избежать. И будет оно суровым, вполне соответствующим твоему поступку. Ты подверг опасности себя, тем самым поставив под угрозу Академию. Ее культуру, быт, безопасность, наконец. Ты это хорошо понимаешь?

– Конечно. И готов к любому наказанию.

– Так тому и быть. Сегодня я дам тебе время прийти в себя. Проведи лекции и выдай студентам домашние задания на пять дней. А с завтрашнего утра я приговариваю тебя к пяти суткам у позорного столба. В колодках, на хлебе и воде. Понял?

– Да, мой повелитель.

Что же… наказание оказалось суровым. И справедливым.

Все следующие сутки Педру был занят подготовкой к своему пятидневному отсутствию. Правила следовало четко соблюсти, поэтому никто не сможет во время наказания подходить к нему по рабочим вопросам. Даже студентам перед подобным наказанием давали время сделать домашние задания или сдать срочные зачеты и экзамены: в отличие от заключения в камере, где можно и даже нужно было заниматься, у позорного столба провинившийся должен был размышлять о своем поступке и покорно терпеть все издевки и унижения от любого, кто пройдет мимо. Поскольку у позорного столба наказывали не только студентов, но и менторов, существовало строгое правило: наказанный после освобождения не должен преследовать своих обидчиков или как-то мстить им. А с ним самим, по старинной традиции, разрешалось и даже полагалось делать все что угодно: обзывать, бить, разрисовывать лицо и тело оскорбительными надписями, кидаться нечистотами, от которых сам наказанный должен был потом очистить площадь. Единственное, что запрещалось, – это истязать и калечить. Об этом оповещала табличка, прикрепленная к самому столбу – невысокой стеле из серого гранита.

В нынешние времена к позорному столбу приговаривали очень редко. И тем более возле него много лет не оказывались бештаферы-менторы. Педру не помнил такого даже во времена правления отца дона Криштиану, дона Антониу.

Главный ментор не знал, будут ли его, как положено, пороть перед основным наказанием. Поэтому заранее распорядился подать на завтрак двойную порцию мяса. Он не хотел позорить себя еще больше, потеряв сознание, – ведь отдохнуть и набраться сил за эти сутки у него так и не получилось.

Последняя лекция проходила в большом полукруглом зале. Студенты сразу трех факультетов занимали почти все места на трибунах – здесь присутствовали и будущие боевые колдуны, и те, кто собирался заниматься наукой или политикой.

– А теперь прошу внимания, – проговорил Педру, закончив лекцию, – в связи с некоторыми обстоятельствами я не смогу вести у вас занятия в течение пяти дней. Поэтому меня заменит профессор Силва.

– Ура! – послышалось с задних рядов. Педру медленно обернулся. Студенты вжали голову в плечи.

– Подозреваю, ваша радость вызвана предвкушением дополнительных заданий, которые я собираюсь вам выдать. И предстоящим практикумом, который проведу, когда вновь вернусь к занятиям. Спрашивать буду всех: и присутствующих, и отсутствующих сегодня. Поэтому потрудитесь, пожалуйста, предупредить своих сокурсников.

По рядам студентов пронесся стон. Педру с легкой улыбкой скользнул по ним взглядом.

– Какие-то возражения? Замечания? – поинтересовался он.

Ответом была тишина.

– Что же, – мягко, почти ласково проговорил Педру, – завтра у вас появится возможность высказать все свое недовольство. Заранее прошу не стесняться. А сегодня… – он вернул голосу прежнюю суровость, – вы открываете свои тетради и начинаете записывать задание.

В шесть утра Педру появился на пороге кабинета ректора. На нем уже была серая конопляная хламида. В ней положено следовать к позорному столбу. А под хламидой – только набедренная повязка, в которой и придется провести ближайшие пять дней.

Дон Криштиану поднялся. На столе перед ним лежала плеть. Тяжелая, старинная, с вплетенными в кожу потемневшими серебряными цепочками, она оканчивалась тремя крючьями, похожими на рыболовные.

Значит, правильно было съесть двойной завтрак.

– Сколько ударов мне назначено? – спросил Педру.

– Десять, – со вздохом произнес дон Криштиану.

– Всего? – удивился Педру.

– Это формальность, – сухо ответил ректор и добавил: – Пойдем.

Они вышли на площадь, уже начавшую потихоньку заполняться людьми. Пока – в основном преподавателями, студенты начнут подходить позже.

Столб находился между главным корпусом и памятником Жоау Благочестивому. Провинившегося ставили лицом к королю – считалось, что, глядя ему в глаза, наказанный будет испытывать больше стыда и раскаяния.

Возле столба уже с невозмутимым видом ждал Диогу. В руках он держал тяжелые дубовые колодки, а рядом лежала толстая стальная цепь. Все эти приспособления предназначались для людей, бештафер же принуждали стоять у столба исключительно приказом. Но дон Криштиану ничего приказывать не стал – он и так знал, что Педру первым будет настаивать на неукоснительном исполнении всех правил. Дон Криштиану просто молча смотрел на своего бештаферу, сжимая в руках плеть.

Педру снял хламиду и положил ее рядом со столбом. Надеть ее будет разрешено лишь по окончании пяти дней. Оставшись в одной набедренной повязке, он склонился перед королем.

Люди, идущие по площади по своим делам, начали останавливаться и с огромным интересом поворачивать головы.

Дон Криштиану шагнул вперед, поднимая плеть.

Педру нахмурился и поднял голову:

– Мой повелитель, вы будете бить меня собственноручно?

– Конечно, – ответил дон Криштиану, – это я назначил тебе наказание. И ты – не студент и не рядовой ментор.

– Благодарю. – К глазам Педру опять подступили слезы. Легким движением он откинул со спины свои длинные, тщательно расчесанные с утра волосы, чтобы они не мешали.

С первым ударом по площади разнеслись изумленные возгласы. В том числе и студенческие. Начала собираться толпа.

Когда с экзекуцией было покончено, Педру, не поднимаясь, вытянул руку и позволил надеть на себя колодки. Застегнув замки, Диогу произнес свое любимое «Что ж…» и повесил на шею пленнику табличку с надписью: «Злонамеренная порча ценного имущества Академии».

С этой надписью Педру был категорически не согласен – не было в его действиях ни намека на злонамеренность, но спорить не стал. Эта табличка была наиболее близкой по смыслу к тому, что он натворил.

Спина после порки сильно болела, но сил порка отняла немного. Педру, скосив взгляд, проводил уходящего ректора и поднял глаза на статую короля Жоау.

В этот момент положено было испытывать стыд. Но ничего подобного, к своему сожалению, Педру не ощущал. Единственное, что его беспокоило: из-за его выходки Академии придется пять суток обходиться без него.

Накануне он не то что не смог поспать, у него и присесть не было времени: он готовил документы, отдавал распоряжения, наставлял заместителя, передавал учебный материал профессорам, раздавал поручения старостам студенческих групп. Никогда раньше он не задумывался, какая прорва административных и учебных функций лежит непосредственно на нем. Просто делал свою работу, и все.

Встало солнце. Зеваки с площади разошлись по корпусам, начались занятия. Педру решил, что, пока нет желающих поиздеваться, он может позволить себе немного поспать.

Проснулся он оттого, что совсем близко услышал голоса.

– Как думаешь, за что его? – спросил первый, почти совсем детский, едва-едва начавший ломаться голос.

– Ну вон, на табличке же написано. «Порча имущества». Наверное, сожрал кого-то из бештафер, – предположил второй, немного постарше. – Только если бы мелочь какую, его бы так не наказали. Это ж кого сожрать надо? Ментора?

– Да уж… Слушай, а как ты думаешь, его правда можно… ну, того? Если я его пну, например, а он запомнит? А потом будет по пересдачам до седых волос гонять? А то и вовсе утопит на зачете по своему любимому «Скольжению по волнам»? А скажет – несчастный случай.

– Ты думай, о ком говоришь, – послышался легкий шмяк, будто кого-то легонько шлепнули по голове, – ментор Педру почище всех нас, вместе взятых, блюдет устои Академии. Хочешь – иди пинай. Ничего тебе за это не будет.

– Да ну… нехорошо это как-то… – В голосе мальчишки послышалось сомнение. – Я пока ему первый зачет сдавал, мечтал просто, чтобы он свалился со своей проклятой доски и плюхнулся вниз головой прямо в океан. А все смеялись бы. Мне даже сон такой приснился. Но бить его, пока он совсем беспомощный, я не хочу.

Педру открыл глаза. Двое совсем юных колдунов – один второго, другой третьего курса – удалялись от него.

Педру посмотрел на часы. Было уже два часа дня, неудивительно, что он чувствовал себя довольно бодро. Нет, так больше делать нельзя. Он здесь ради наказания, а не отдыха.

Площадь постепенно снова наполнялась народом. Начинался обеденный перерыв, после которого часть студентов вернется на лекции, а часть отправится в библиотеку или на дополнительные занятия. В основном все спешили по своим делам, казалось, что некоторые даже слишком демонстративно, но были и такие студенты, которые останавливались и таращились на своего ментора. Иногда Педру слышал смешки, но о нем ничего не говорили – если и обсуждали, то где-то за пределами слышимости.

Когда часы на башне пробили шесть, появился дежурный бештафера. В одной руке у него был кувшин с водой, а во второй – палка, на которую был наколот хлеб.

Дневной рацион.

На этот раз на площади собралось много народу. Студенты стояли и глазели, как Педру откусывает от хлеба куски, и перешептывались. Судя по обрывкам разговоров, обсуждали две важные темы: кого сожрал главный ментор и насколько безопасно применять к нему положенные наказанием санкции.

Наконец дежурный бештафера ушел, и гомон в толпе усилился.

– Ментор, а что вы сделали? – послышались из толпы любопытные голоса. Педру не ответил, просто еще ниже опустил голову, чтобы не нервировать молодых людей. Было очевидно, что они не решаются подойти. Может быть, если он будет выглядеть покорным и раскаивающимся, они станут посмелее?

И он не ошибся. Не прошло и десяти минут, как возле его головы с треском разбился о доску колодки переспелый апельсин. И тут же до ушей донесся топот.

Он немного поднял глаза и посмотрел на толпу сквозь пряди упавших на лицо волос – зеваки и правда бросились врассыпную. Однако с площади не ушли, просто отбежали на расстояние, которое почему-то казалось им безопасным. Педру сделал себе мысленно отметку – надо уделить больше времени технике безопасности при обращении с бештаферами. Ну куда это годится? Это разве поведение колдунов? Они должны или по-настоящему бежать и скрываться в безопасном месте, или, если понимают, что опасности нет, – стоять на месте, а не поддаваться примитивным рефлексам. Он еще раз незаметно оглядел толпу и с некоторым удовлетворением отметил, что большинство старшекурсников остались стоять. Молодцы. Остальных придется погонять.

Новость, видимо, распространялась как лесной пожар, и на площадь стекалось все больше народу. Но оскорбить или бросить чем-нибудь в главного ментора так никто и не решался.

Педру поднял взгляд и громко, чтобы слышала вся площадь, произнес:

– Я совершил серьезный проступок. Наказание назначил дон Криштиану. Не нужно бояться делать то, что вы хотите.

И снова опустил голову.

Толпа зашумела, и через несколько минут прилетела ветка и запуталась в волосах. Раздались смешки. Он закрыл глаза. Если они поймут, что он не видит их, – осмелеют гораздо больше.

В следующие несколько часов чем только в него не кидали. Апельсины и ветки попадались чаще всего. Под дружный смех в него швыряли мелкие камни, огрызки яблок и даже мелкие монеты. Ближе к ночи студенты начали заключать пари, кто и с какого расстояния попадет ему в голову.

Постепенно толпа на площади поредела – поразвлекавшись всласть, студенты разошлись по домам.

Без четверти двенадцать на площади раздались торопливые шаги. Педру немного повернул голову и увидел одного из студентов-выпускников. Юноша быстро приближался к нему, сжимая в руках доску для скольжения по волнам. Не дойдя пары шагов, студент остановился:

– Ментор Педру, я… извиняюсь, – сбивчиво и запинаясь заговорил он, – но у меня, понимаете, выпуск весной. И я, наверное, никогда больше не решусь…

Он поднял доску и ударил ею Педру по голове.

– Я ненавижу это, – продолжил он и снова ударил, – до слез ненавижу. Эти проклятые волны… Десять метров? Это шутка? Мне кошмары начинают сниться за месяц до зачета! И в них волны и волны! Ненавижу!

Он нанес еще один удар, а потом швырнул доску на землю.

– Ненавижу, – тихо повторил он, глядя Педру прямо в глаза.

Педру не опустил взгляд. Медленно он растянул губы в улыбке, обнажив внушительные клыки, и хрипло прошептал:

– А я? Я вам в кошмарах не снюсь?

Студент сглотнул судорожно, но даже не отшатнулся, а кивнул:

– Снитесь, ментор. Еще как снитесь. С самого первого курса, после этих ваших шуточек с проверкой боеготовности.

– Вот и отлично, – Педру вернул своему лицу прежний вид, – запомните, в жизни колдуна встречаются вещи пострашнее десятиметровых волн. И даже меня. Но после того, как вы сдадите выпускной экзамен, никто больше вам об этом не напомнит. Никогда. До тех пор, пока не станет поздно.

Студент на миг широко распахнул глаза, потом быстро наклонился и поднял доску.

– П-простите… – пробормотал он, развернулся и быстрым шагом зашагал с площади.

Педру посмотрел в каменные глаза короля Жоау.

– Я правильно поступаю, мой король? Я все правильно делаю?

Но памятник, ожидаемо, ничего ему не ответил.

Утром следующего дня студенты четвертого курса принесли дротики. Обычные, стальные, предназначенные для тренировок, и вскоре Педру с удивлением понял почему. Они устроили соревнование, в котором главной задачей было попасть не в него, а в дубовую доску, максимально близко к его лицу или руке. Чем ближе попадал дротик, тем выше начислялся балл, а вот если кидающий мазал и дротик втыкался в щеку или в руку, то допустивший такой досадный промах терял все набранные баллы.

Педру удовлетворенно выдохнул. Такое времяпрепровождение он всецело одобрял. И даже задумался над возникшей перед ним дилеммой – он отлично запомнил личности мазил, и, по-хорошему, им следовало бы назначить дополнительные тренировки по меткости: для будущего колдуна это одна из важнейших дисциплин. Но, с другой стороны, это может быть расценено как месть за причиненные повреждения. Педру решил, что он обдумает проблему со всей тщательностью. А может быть, даже спросит совета у дона Криштиану.

Игра так увлекла молодежь, что Педру даже забеспокоился, не опоздают ли студенты на занятия, но как только часы на башне пробили к их началу, площадь мгновенно опустела. И Педру решил, что дополнительные часы никому назначать не будет. Просто устроит в ближайшее время состязания с призами, а уже по итогам этих состязаний примет решение, что ему делать с отстающими.

После двух на площади снова собралась толпа. В какой-то момент от нее отделился студент и уверенным шагом направился к столбу. В руках у него была корзинка с яйцами.

Педру сразу узнал парня: он был одним из тех, кто кричал «ура» на прошлом уроке. Похоже, он все же решил воспользоваться данным ему на лекции разрешением.

– Я, от лица всех студентов шестого курса, хочу за-заявить! – прозвенел над площадью голос. Юноша остановился в шаге от Педру и внезапно замолчал, судорожно сжимая в руке ручку корзинки. Педру посмотрел на него. Страха на лице парня не было, но эмоцию, которая наполняла его взгляд, Педру разобрать не смог. Щеки парня пошли пятнами, он шевелил губами, не в силах издать больше не звука.

– Короткую соломинку вытянул? – едва слышно проговорил Педру.

Студент дернул головой и внезапно посмотрел на ментора с такой надеждой, что Педру не выдержал и, едва заметно улыбнувшись, подмигнул.

– Не теряй лицо. На тебя вся площадь смотрит, – едва слышно прошептал он, – ты колдун. – И опустил голову, чтобы больше не смущать студента.

И снова над площадью разнесся звенящий голос:

– Ментор Педру, мы все устали от вас. От установленной вами дисциплины и правил. От бесконечных пересдач, от дополнительных заданий. От ваших проверок. Мы вынуждены заниматься по ночам!

Бац! Одно из яиц разбилось о голову.

– …а потом мы засыпаем на лекциях, и нам снижают баллы!

Еще одно яйцо шмякнулось на макушку, и толпа на площади восторженно взревела.

– А с утра вы в любой момент можете зайти с проверкой, и мы должны бросить все дела и прыгать по комнате, устраивая боевое построение! Даже если сидим в туалете!

По рядам студентов, собравшихся на площади, пронесся одобрительный смех. И еще одно яйцо, расколовшись, потекло по волосам.

– А ваша любимая игра в «демона»? – продолжил тем временем студент. – Мы с ужасом ждем ее каждый год, и даже Рождеству так не радуемся, как ее окончанию…

Площадь взорвалась одобрительным гулом. Игра «Диабу» действительно проводилась в декабре и длилась неделю. «Демонами» назначались несколько студентов разных курсов. Им вручалась особая печать, и человек, которого она коснулась, считался «съеденным». До конца игры он не допускался до занятий, но был потом обязан досдать и наверстать упущенное. Вся соль игры состояла в том, что никто не знал, кто является «демоном», подкараулить и «припечатать» мог любой – от старшекурсника до безобидного малыша, не имеющего даже прав на ношение капы.

Под подозрением был любой. И половина студентов ходила с рассеянными щитами, чтобы не пропустить внезапной атаки и не стать жертвой «демона». Но если «демоном» оказывался кто-то из старших, даже это не спасало.

Зато тем, кто играл демонов, за каждого «сожранного» добавлялись баллы.

Педру казалось, что это довольно веселое развлечение перед рождественскими каникулами.

Но, похоже, студенты придерживались иного мнения.

– А половину из нас месяц рвет морской водой после вашего любимого зачета! – Голос студента окреп, и еще одно яйцо с силой ударило прямо в лоб.

– Да! – заревела толпа.

– А ночные побудки по тревоге? Но знаете что? Мы не спим! Ночами мы делаем ваши дополнительные задания!

– Да-а! – Толпа неистовствовала.

– Вы не человек! Вам никогда не понять, что есть вещи поважнее постоянной зубрежки и тренировок!

С этими словами студент нахлобучил Педру на голову корзину с оставшимися яйцами.

«Есть… Это ваша жизнь», – подумал про себя Педру, но вслух ничего не сказал. Да и не услышал бы его никто. Как по мановению невидимой руки, толпа собравшихся на площади студентов кинулась на него.

И началась вакханалия.

Ему плевали в лицо, дергали за волосы, пинали, щипали, кололи карманными ножами. Втыкали в тело серебряные булавки. И каждый студент выкрикивал какие-то свои обиды.

Это продолжалось больше часа. Казалось, студенты забыли даже про занятия – все спешили на площадь, чтобы выразить накопившиеся за годы учебы ненависть и злость. Педру казалось, что его уже скоро не будет видно под грудой апельсиновых корок, скомканных конспектов и яичной скорлупы.

– А вот выпить не хотите? – прорвался через общий гам вопль. И тут же на голову Педру хлынул водопад чего-то, сильно воняющего этанолом.

Все знали, как Педру относится к пьяным. Иногда он патрулировал территорию Академии ночью и если замечал кого-то из младших курсов за распитием – не щадил.

Бештафера прикрыл глаза. Даже пары капель, попавших на слизистую, хватит, чтобы вызвать у него серьезное опьянение. И в этот момент что-то, очень похожее на страх, сдавило сердце. Что, если среди творящейся вакханалии он потеряет контроль над собой…

Додумать он не успел. Возле уха раздался щелчок, и загудело вспыхнувшее пламя.

Толпа испуганно отшатнулась.

И, немного отступив, студенты бросились врассыпную.

Но не все. Кто-то из тех, что секунду назад осыпал пленника градом очистков, схватил лежащую у столба хламиду и принялся лупить Педру по голове, сбивая языки огня. Другой студент, стянув с себя пиджак, закрыл им пламя.

Огонь погас. Волосы от апельсинового сока и прочих вылитых на него жидкостей оказались настолько мокрыми, что загорелась лишь тонкая пленка спирта.

Площадь вмиг опустела. Стало тихо. И в тишине часы на башне пробили семь.

Педру вздохнул с облегчением и встретил дежурного бештаферу, принесшего ему воду и хлеб, сардонической усмешкой. Тот, бедняга, ждал целый час, опасаясь подойти к бесновавшейся толпе потерявших всякий человеческий облик молодых колдунов.

Еще три часа прошли спокойно. Или студенты сами напугались того, что сотворили, а может, придя немного в себя, вспомнили, что у них полно других дел. И для профессоров и менторов, которые будут их спрашивать завтра, участие в сегодняшнем действе не будет звучать как оправдание несделанной домашней работы.

Уже наступила ночь, когда Педру снова услышал шаги. И на этот раз он с полной уверенностью мог сказать, что человек, приближающийся к нему, пьян. И, действительно, в свете фонарей он увидел бредущего к нему неверной походкой студента.

И сразу узнал его. Паблу, студент седьмого курса, с трудом сдавший экзамены в прошлом году.

Пряча руки за спиной и слегка пошатываясь, Паблу приблизился и остановился в шаге от ментора. И плюнул ему в лицо, обдавая запахом пива и виноградного самогона.

– Это все? – поинтересовался Педру, демонстративно поморщившись. Он очень надеялся, что, когда Паблу пойдет назад, его засечет студенческий патруль.

– Нет… – Студент нагнулся, но тут же выпрямился.

– Вы помните меня?

– Конечно.

– Тогда вы должны знать, как я… как вы… злобная тварь! Я бы убил вас, если бы мог. Вы… сломали мою жизнь. Вы так напугали меня на экзамене, что я обмочился! Моя любимая меня бросила! Все смеются надо мной!

– Вы обмочились, потому что сильно напились накануне. Даже от вашей мочи разило спиртом, – не поднимая головы, проговорил Педру.

– А сейчас? – внезапно расхохотался студент, доставая из-за спины ночной горшок. – Чем пахнет сейчас?

Поток вонючей жидкости ударил в доску над головой и потек по шее и плечам.

– Вот… вот! Вот так! – выкрикнул Паблу, и Педру, не выдержав, медленно поднял голову. И, встретившись взглядом с пьяным студентом, посмотрел ему прямо в глаза.

Тот икнул и, попятившись, споткнулся. Чудом сохранив равновесие, развернулся и бросился бежать что было сил.

Педру проводил его взглядом. Может, он неправильно поступил, напугав студента? Впрочем, похоже, Паблу сказал все, что собирался.

Однако… Педру не должен мешать исполнению наказания, каким бы оно ни было.

И тут он снова услышал за спиной шаги. И понял, что Паблу испугался вовсе не его. Со стороны прохода к корпусам кто-то приближался.

Див принюхался и даже сквозь вонь нечистот уловил знакомый запах.

И первой, кого он увидел, оказалась Ана.

Педру криво усмехнулся. Ну вот они и пришли.

Он был даже удивлен немного, до сих пор не заметив на площади ни одного представителя Республики «Портвейн». Идейные анархисты, они отчаянно боролись едва ли не с каждым установленным им правилом. Саботировали мероприятия, объявленные им, срывали занятия. Иногда приходили на экзамены в нетрезвом виде, впрочем, сдавали неплохо.

Порой Педру казалось, что он является чем-то вроде личного врага одной из немногих девушек в Академии, Аны де Меллу. Лидерши и идейной вдохновительницы странной борьбы, которую вела Республика с установленными главным ментором порядками. И отдельной сердечной болью стало для Педру то, что всего месяц назад в Республику анархистов вступил сеньор Афонсу – младший сын дона Криштиану.

Именно его Педру и почувствовал издалека, а вскоре и увидел. Мальчик, отчаянно пыхтя, тащил двумя руками здоровенный медный таз, наполненный водой. Рядом с ним с пустым кувшином в одной руке и с довольно легким, судя по всему, пакетом в другой, не делая ни малейших попыток помочь младшему товарищу, шествовал еще один член Республики – Хосе.

А сама Ана вообще шла налегке, перекинув через плечо полотенце.

Подойдя ближе, сеньор Афонсу с грохотом водрузил на брусчатку тяжелый таз и выдохнул.

Педро посмотрел на троицу с явным интересом.

– Фу-у… – сморщила нос Ана, – как-то вы, ментор, неважно выглядите и пахнете. – Парни, – скомандовала она, махнув рукой.

Тут же Хосе, зачерпнув кувшином воды из тазика, подошел и принялся лить воду Педру на макушку. А юный Афонсу, стараясь не морщиться, начал елозить ладонями по лицу и волосам, пытаясь смыть все нечистоты, которые их покрывали.

– Надо было взять мочалку, – пробормотал он.

– Надо было. Что же не взял? – усмехнулась Ана.

– Стойте, – дернул головой Педру, – то, что вы делаете, недопустимо. Это не наказание.

– Да ладно? – Ана прищурилась. – Мы вас калечим? Нет. И ни одного так любимого вами правила мы не нарушили. А значит, вы обязаны терпеть все, что мы с вами делаем, так?

Возразить было нечего. Педру послушно позволил вылить на себя тазик воды. Ана сняла с плеча полотенце и тщательно вытерла ментору лицо и волосы.

– Вы ведь обязаны покорно терпеть все, что мы делаем с вами, я правильно понимаю суть этого наказания? – усмехнулась юная колдунья.

– Да. Именно так.

– И даже если мы… покормим вас, вы не укусите, не будете отплевываться?

– Да, – подтвердил Педру.

– Отлично. Афонсу!

Мальчик схватил пакет и вытащил из него круассан, явно оставшийся от ужина. От круассана пахло сыром и ветчиной. Ана взяла его в руки и, слегка склонив набок голову, велела:

– Открывайте рот, раз так.

Педру даже понять не успел, когда и как умудрился съесть всю снедь, что они принесли в пакете.

– Какой молодец. – Ана потрепала его по волосам, как кошку.

А потом повернулась и махнула рукой своей команде:

– Все, уходим.

Сеньор Афонсу поднял таз и попытался запихнуть его под мышку. Таз выскользнул и ударился о мостовую с громким звоном.

– Руки мокрые, – пожал плечами мальчик.

– И кривые, – добавил Хосе. Но в его голосе не было даже намека на осуждение.

Все трое рассмеялись настолько беззаботно, что Педру поднял голову и смерил студентов долгим взглядом.

– Почему? – наконец спросил он.

– Что? – оглянулась Ана.

– Почему вы это делаете? Вы же меня терпеть не можете.

– Вас? – Девушка сдвинула брови. – Ничего подобного. Ваши средневековые порядки – вот что мы не можем терпеть. И боремся, и будем бороться с ними. В том числе и вот с этой дикостью. – Она указала на столб. – То, что сегодня тут произошло, было просто омерзительно. Ни страх, ни обида, ни тем более идейные разногласия не должны превращать людей, а особенно колдунов, в свиней.

Педру сжал зубы.

– Решение о моем наказании было принято ректором. И не вам его оспаривать.

Ана широко распахнула глаза и наклонилась:

– А кому? Кому это делать? Ведь если не кричать, то никто тебя и не услышит. Мы собираемся, чтобы вы знали, по окончании этого позорного действа устроить тут пикет. Этот варварский обычай необходимо запретить. Мы добьемся того, чтобы вы стали последним, кто испытал его на себе. Не правда ли, символично?

Педру усмехнулся:

– Вы даже не знаете, что за проступок я совершил.

Ана фыркнула.

– Тоже мне, секрет. Все уверены, что вы кого-то сожрали, даже пытаются вычислить, кого именно.

Она помолчала немного, а потом усмехнулась:

– Только это чушь, конечно. Вы чуть не утонули в позавчерашний шторм. За это вас и наказали. «Имущество», которое вы едва не испортили, это вы, ментор Педру.

Педру перевел взгляд на сеньора Афонсу, но тот замахал руками:

– Это не я! Я ничего не говорил, честно! Ана сама догадалась, по вашей спине!

– Спине? – с некоторым удивлением переспросил Педру.

– Ну да, – пояснила студентка, – я видела вашу спину вчера. Следы от порки держались до вечера. Это значит, что никого вы не жрали, наоборот, потратили где-то очень много сил, настолько много, что долго не могли их восстановить. В сочетании со штормовым предупреждением – догадаться было нетрудно. Вас наказали за безрассудство.

Он опустил голову, пряча улыбку. Что же, от студентки, очевидно, претендующей на окончание Академии с отличием, действительно не стоило ожидать меньшего.

– Все, пора, – снова скомандовала Ана, и через минуту площадь опустела.

А Педру погрузился в свои мысли. Обдумать предстояло многое.

В шесть утра на площади появился тот старшекурсник, что бил его позавчера доской. Но не подошел, а начал прогуливаться вдоль парапета, туда и обратно, иногда останавливаясь и делая вид, что любуется огнями просыпающейся Коимбры. Так он гулял около двух часов, после чего его сменил другой старшекурсник. А еще через два часа – следующий. И так они сменялись весь день. Даже когда на площади стало многолюдно, Педру постоянно натыкался взглядом на студентов-выпускников, бродящих по площади с видом праздношатающихся. Этим они и привлекали внимание – ментор раньше никогда не видел старшекурсников, болтающихся без дела, особенно во время занятий.

Впрочем, их «дело» стало совершенно очевидным уже часам к четырем. Несмотря на большой наплыв народа на площади, в пленника у позорного столба так никто ни разу и не кинул ни ветки, ни камня, ни апельсина. Иногда из толпы выходили студенты и громко выкрикивали накопившиеся у них претензии, их или поддерживали, или, наоборот, насмехались и называли трусами и слабаками.

А к шести часам все и вовсе разошлись – бештафера с его дневным пайком появился минута в минуту.

Чем больше Педру об этом всем думал – тем больше недоумевал. Его наказание стало больше напоминать какой-то странный митинг или студенческую акцию протеста. И он подозревал, кто за этим стоит.

Но как? Как эта девушка умудрилась перетянуть на свою сторону ни много ни мало, а старшие курсы?

Ответа не было.

В десять вечера на площади появился сеньор Афонсу. На этот раз один и с пакетом вдвое больше вчерашнего.

– Меня приговорили к стоянию у столба на хлебе и воде, – попытался остановить мальчика Педру.

– Ну и что? – Глаза сеньора Афонсу сверкнули из-под челки в свете фонарей. – Если я нарушаю правила – то и пожалуйста, потом назначите мне дисциплинарное взыскание. А сейчас вы будете есть. Потому что вы-то правил не нарушаете! – Он звонко рассмеялся и достал из пакета миску очищенных яиц.

Педру думал, что, покормив его, сеньор Афонсу уйдет с площади, но тот остался. Походил немного, а потом присел на каменную скамью и достал из того же пакета припасенную книжку и фонарик и принялся читать. На исходе часа Педру не выдержал.

– Сеньор Афонсу, – позвал он. Мальчик поднял голову, отложил книжку и подошел к нему. – Через три минуты отбой. А после отбоя студентам младших курсов запрещено находиться на улице без присмотра ментора или старшего студента. Это уже серьезное нарушение.

Мальчик широко улыбнулся:

– А я под присмотром ментора, разве нет? А потом меня у арки встретят, вы не волнуйтесь.

– Вы что же, дежурите? А почему вы, а не старшекурсники?

– У них важное собрание, – пояснил сеньор Афонсу, – как закончат, так меня и заберут.

И действительно, не прошло и получаса, как из-под арки позвали, и мальчик, помахав рукой, убежал в темноту.

А с первыми лучами рассвета на площадь пришел дон Криштиану. Не один, а с Диогу. Заместитель по-прежнему невозмутимо достал ключ и отпер замок, соединяющий колодки.

– Ты свободен, – проговорил дон Криштиану.

– Но… почему? – удивленно спросил Педру. – До положенного срока еще сутки и восемь часов. Что-то случилось? Экстренное?

– Можно сказать и так, – дон Криштиану сдвинул брови, но в его взгляде не было суровости, – мы без тебя не справляемся. Секретариат стоит на ушах, не знаю, что у них там за проблемы, но ты срочно нужен. Студенты сорвали занятие профессора Силвы, на лекцию пришли всего двое. А еще… – губы ректора тронула усмешка, – сегодня я нашел под дверью кабинета вот это. – Он достал из кармана пиджака конверт.

– Это письмо, – пояснил он, – от студентов с просьбой отменить наказание. И никогда больше не применять. Под этой просьбой несколько сотен подписей, а то и вся тысяча. Когда только успели…

«У них собрание», – вспомнил Педру. Нет, не могла всего одна Республика, пусть даже с очень активным лидером, такое устроить.

– Но разве… – тихо проговорил он, – не они кричали, что лучше бы меня не было…

– Не было? – Дон Криштиану наклонился, вглядываясь ему в лицо, потом выпрямился и спросил: – Это все, что ты понял?

– Нет, я понимаю, простите меня. Я важен для Академии. Работа сорвана, и я немедленно все восстановлю. – Педру склонился, стукнув по камням колодками, которые так и висели на нем.

– Педру, ты дурак, – печально сказал дон Криштиану. – И ты правда не понимаешь. Ты не просто важен, ты и есть Академия. Ее сердце, душа. И это понимают все, даже студенты. Все, кроме тебя. Ладно, достаточно. Вставай и иди за мной. – Тон дона Криштиану сделался совсем холодным.

Педру замер. И события этих трех дней вихрем пронеслись у него в голове. Он произнес:

– Мой повелитель, я прошу вас оставить меня тут еще на два часа. Мне… нужно подумать.

– Что ж, хорошо, – голос хозяина немного потеплел, – тогда через два часа жду тебя в кабинете.

Он скрылся в здании. А Педру, выпрямившись, снова застыл посреди площади.

Мимо важно проходили профессора, сновали бештаферы-уборщики, сметая мусор и не трогая только кучу, набросанную вокруг, первые студенты, закончившие утреннюю разминку и завтрак, начали стекаться в библиотеку. А солнечные лучи уже полностью осветили памятник королю Жоау. И Педру, подняв на него взгляд, улыбнулся и тихо проговорил:

– Я клянусь, мой король, что не буду больше рисковать. Вы не верите мне? Нет? Что же… но я постараюсь. Изо всех сил.