Глава 2

Глава 2

Люк чердака поддался с натужным скрипом. Мы ввалились в темноту, притащив за собой ледяной сквозняк и вонь. От одежды несло потом. Ночь и утро выпотрошили нас досуха.

Упырь разжал сведенные судорогой пальцы, и холщовая сумка грохнулась на доски. Лязгнуло. Семь тысяч золотым ломом. Долговязый ссутулился, растирая кисти.

Из угла вынырнул Яська. Мелкий переминался с ноги на ногу, пряча за спину руки, глаза его лихорадочно блестели.

— Ну че? — затараторил он, заглядывая нам в лица. — Сделали багыгу? Хабаг пгинесли?

Кот широко зевнул, едва не вывихнув челюсть.

Он раздраженно отмахнулся от мелкого, как от назойливой мухи.

Яська сунулся было ко мне, но напоролся на тяжелый взгляд. Осекся, попятился.

Сил говорить не осталось. Адреналин ушел, оставив после себя сосущую пустоту. Васян рухнул на матрас прямо в мерзлых сапогах. Доски жалобно скрипнули. Спица стягивал куртку, его крупно трясло.

Я вытащил руку из кармана. Испорченное сукно вокруг прожженной дыры осыпалось угольными хлопьями. Положив револьвер на пол, я скинул пальто и, аккуратно расправив, положил возле печки. Желудок скрутило спазмом, но запредельная усталость оказалась сильнее голода. Тело требовало отключки. Я упал на лежак, и мир потух, едва голова коснулась жесткой ткани.

Пробуждение вышло неприятным.

Меня раздирал голод, организм, досуха выжатый морозом и страхом Екатерингофки, экстренно требовал топлива. В полумраке чердака скрипели доски, шуршали матрасы: парни просыпались один за другим.

— Жрать… — прохрипел у стены Кот. Я был с ним согласен.

Спускались тяжело, цепляясь за стены. В коридорах стоял привычный гвалт: из-за дверей комнат доносились голоса, по половицам с топотом пронеслась стайка мелких, где-то раздраженно отчитывал воспитанников Ипатыч.

Кухня тонула во влажном жаре и суете. У раскаленной плиты орудовала Даша, ловко перехватывая тяжелый чугунок. Рядом двое шкетов с натугой волокли корзину с березовыми поленьями, а еще один усердно кромсал капусту на дощатом столе.

Мы переступили порог. Шкеты с поленьями замерли. Нож застыл над кочаном. Даша обернулась, вытирая руки о передник, и тут же осеклась. Мы притащили с собой атмосферу подворотни: тяжелые взгляды, осунувшиеся лица в разводах грязи, въевшийся запах гари и пота. Сонная, сытая суета кухни разбилась о наше молчание.

Даша без лишних вопросов метнулась к полкам. Через пару минут перед нами задымились глубокие миски. Густые щи, щедро заправленные мясной обрезью.

Разговоров не было. Миски гремели под ударами ложек. Упырь запихивал в рот куски мяса, давясь и обжигая горло. Васян работал как заведенный механизм, отправляя в топку порцию за порцией, почти не пережевывая. Шмыга остервенело вымакивал горбушкой жирный бульон со дна.

Я глотал обжигающее варево, смотря на ребят. Наверху валялась холщовая сумка с капиталом. А за столом рвала мясо свора диких псов. Владельцы тысяч рублей выскребали посуду с первобытной жадностью: тело помнило нищету.

Пока мы жрали, мелкие помощники Даши жались к печной кладке, не смея пискнуть, и завороженно следили, как старшие уничтожают еду. Щи легли в желудки сытостью.

На чердак поднимались молча, с трудом переставляя отяжелевшие ноги.

Упырь подошел к дощатому ящику, заменявшему нам стол. Взял холщовую сумку за углы и вытряхнул содержимое. Звякнуло. Тускло, веско. Семь тысяч ломом. Порванные цепочки, мятые портсигары, гнутые перстни с выковырянными камнями.

Яська рыбкой вынырнул из-за спины Васяна, вытягивая шею. Изуродованную левую руку мелкий благоразумно спрятал за спину, но глаза его горели так, что от них можно было прикуривать.

— Едлить-колотить… — с придыханием выдал Спица.

Васян ткнул пальцем в отдельную кучку металла. Золотые коронки. Хмыкнул.

— Жмуров, видать, потрошили.

— Барыги не брезгуют, — хмыкнул Кот. Он уже отошел от сытной еды и теперь с интересом ковырялся в куче. — Рыжье не пахнет.

— Зато оно отлично звенит, — ровно произнес я, обрывая кураж. — Раскатали губы. Спирос подложил нам знатную свинью.

Парни подобрались. Руки Кота замерли над кучей лома.

— Поясни, — нахмурился он.

Я вытащил из-за пазухи увесистую пачку ассигнаций. Пять тысяч. Бросил рядом с золотом. Бумага шлепнулась мягко, беззвучно.

— Есть адреса скупщиков в Москве, — обвел я стаю взглядом. — Здесь сбывать нельзя, к тому же есть и другое у нас, золотые украшения. В Москву нужно ехать. На поезде. Вокзал кишит жандармами и филерами. У них нюх на таких, как мы. А теперь представьте: тормозят для досмотра. А в сидоре двадцать фунтов золотых зубов и ломаных браслетов.

Упырь отчетливо сглотнул: кадык дернулся на худой шее.

— И поедем мы, господа, не в Первопрестольную, — закончил я. — А прямиком по Владимирскому тракту. В кандалах. Грек это отлично понимал. Слил нам неликвид.

Повисла тишина. Золото на столе резко перестало казаться сказочным кладом. Теперь это был кусок свинца, тянущий на дно.

— И че делать? — тихо спросил Спица. — В Неву скинуть?

— Работать головой. — Я придвинул к себе кучку коронок. — Отсыплем жменю Косте. У нас гальваника как-никак впереди. Остальное я понесу к ювелиру.

— К ювелиру? — не понял Васян. — Они же могут и в полицию.

— Этот не сдаст. Часть можно у него переплавить. Сделает простые браслеты или еще чего, можно и тут будет в скупку пустить. Весь остальной цыганский табор сольем в единую массу. Возьмем крепкую, толстую прогулочную трость. Высверлим сердцевину. Зальем внутрь золото. Сверху заглушим деревом, поставим набалдашник и покроем лаком.

Я выдержал паузу, наблюдая, как до парней доходит схема.

— Идет себе приличный молодой человек, — медленно проговорил Кот. — Палочкой по перрону постукивает…

— Именно, — кивнул я. — Ни одна собака не докопается до деревянной трости.

Васян расплылся в улыбке. Шмыга тихо, восхищенно присвистнул. Напряжение спало. Я решил, что пора забивать следующий гвоздь.

Сгреб пятитысячную пачку.

— Про общак все помните. Вот только мы больше не голытьба с Лиговки. У нас есть капитал, и капитал должен работать. — Выдержав паузу, я усмехнулся: — Но не все идет в общак, и на мелкие радости должно оставаться. — Я вытащил одну купюру и протянул Коту.

Он смотрел и не верил своим глазам. Сто рублей.

— Бери, — приказал я.

Кот протянул руку. Его пальцы заметно дрожали. Взял купюру, судорожно сминая край. Следующая бумажка отправилась к Васяну.

Он торопливо вытер огромные ладони о штаны, словно боялся испачкать царские деньги. Взял купюру двумя пальцами, затаив дыхание.

Спица просто стоял с открытым ртом. Когда я сунул деньги ему в карман штанов, он вздрогнул всем телом. Упырь взял свою долю молча, но его глаза остекленели, уставившись в одну точку.

Я окинул их холодным взглядом.

— Привыкайте, — чеканя каждое слово, бросил я. — Деньги — это не икона. Это инструмент. Способ достижения цели. Не смейте сходить от них с ума. Потратьте с толком. — Я скосил глаза на мелкого, который гипнотизировал бумажки в руках старших.

— И Яське на пряники отсыпьте. А то он сейчас слюной нам все доски прожжет.

Я обвел стаю тяжелым взглядом.

— Выживание закончилось. Мы больше не рвань, не голытьба! У нас есть будущее! Мы не подохнем в подворотне от голода или ножа!

Васян непонимающе заморгал, торопливо и бережно пряча купюру глубоко за пазуху.

— Мы жрали дерьмо и подставляли шкуры под ножи не просто так, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Капитал должен работать. А мы идти дальше. Оставляя за спиной то, чем были. Швейный цех Вари уже крутит колеса. Будет товар — его можно продать и получить долю. Чистую.

Я скосил глаза на Кота. Пацан стоял у кирпичной кладки дымохода. Он криво усмехнулся, потирая лоб.

— Следом открываем портерную для старика Митрича, — начал я загибать пальцы. — Заводим лавку на Апраксином дворе или стол. Уж Бяшка там развернется. Никаких темных дел на виду. Только чистая вывеска. Фасад, к которому ни один фараон не подкопается. Учитесь мыслить масштабно и с заделом на будущее.

Спица вытянул шею, жадно глотая слова.

— А главная цель, господа, — это бумаги. Настоящие, паспорта для каждого из нас. Вы станете чистыми. Полноправными купцами и мещанами.

Кот отлип от стены.

— Пришлый дело говорит, — хрипло произнес он, оглядывая ошарашенных пацанов. — И не раз доказывал, что прав. Не кидал и не обманывал.

Парни переглянулись. Груди расправились, плечи развернулись. В глазах вчерашних беспризорников зажегся новый, жутковатый огонь — осознание того, что у них есть шанс вырваться со дна и выйти в люди. Они только что мысленно надели на себя короны Петербурга.

И пора было сбивать эти короны совковой лопатой. Я шагнул к сумке, где хранился инструмент, и, подняв, поставил прямо перед новоявленными «королями». Звякнуло знатно.

— А теперь, господа, засунули свои рубли поглубже в штаны и слушаем задачу.

Упырь моргнул, с трудом возвращаясь с небес на чердак.

— Чо делать-то? — просипел Спица.

— Косте цинк нужен. До зарезу. Для гальваники. — Я недобро оскалился. Полезете на крыши, сдерете листы. И чтоб без грохота. Как притащите химику металл — тогда и будете почивать на лаврах. И да, никаких кабаков и водки! — погрозил я кулаком.

— Да, что мы, совсем дурные? — хмыкнул Кот. — Уж с пятого раза уразумели.

Я на это только хмыкнул. Сгреб золото обратно в сумку, пошел и задвинул холщовую сумку с общаком и основным кушем в пыльную темноту тайника.

После чего направился прямиком в приют — к директору.

Дверь его кабинета поддалась без скрипа. Владимир Феофилактович сидел над тетрадкой, обхватив голову руками.

При моем появлении он вздрогнул. Поднял воспаленные, красные от недосыпа глаза.

Я подошел вплотную к столу, вытащил пачку синих ассигнаций. Пятьсот рублей. Шлепнул на вытертое зеленое сукно. Бумага упала веско.

Учитель отшатнулся, вжимаясь лопатками в спинку кресла. Он уставился на купюры так, словно они были измазаны в крови. Его пальцы нервно затеребили пуговицу на сюртуке. Губы беззвучно зашевелились — он явно хотел прогнать меня, закричать о морали и полиции, но животный страх перед завтрашним днем намертво приковал его к креслу. Кадык судорожно дернулся.

— Арсений… — Голос Владимира Феофилактовича дал петуха, и он поднял на меня изумленный взгляд, ведь до того от меня поступали совсем другие суммы.

— Это анонимное пожертвование, — ровно произнес я, придвигая стул. Тяжело опустился на жесткое сиденье. — Зря ящик колотили, что ли. Так и проведите.

Учитель сглотнул, не в силах оторвать взгляд от денег.

— Эпидемия скоро закончится. — Я подался вперед, опираясь локтями о стол. — Зембицкий не станет вечно выписывать нам липовые справки о карантине. Двери откроются. И вновь будет комиссия! И что они увидят? Праздно шатающийся сброд?

Владимир Феофилактович затравленно заморгал.

— Вы берете эти деньги и нанимаете новый штат. Абсолютно чистый. Безупречный, — чеканя слова, продолжил я. — Нужен толковый учитель истории. Строгая надзирательница в женское отделение, чтобы муха без спроса не пролетела. И крепкий дядька на ворота. Из отставных унтеров.

Директор попытался слабо протестовать:

— Но…

— Приют должен сиять. Дисциплина, чистота и благолепие. Любой проверяющий обязан пустить слезу умиления, глядя на вашу работу.

Я тяжело поднялся.

— Собирайте документы, какие у нас есть.

— Зачем?

— Завтра утром идем к Марку Давидовичу. Зембицкий клянется, что этот стряпчий черта в суде святым выставит. У нас дело попроще, так что справимся. Готовьтесь.

Я вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Поднявшись по скрипучей лестнице обратно на чердак, окунулся в густую, тяжелую тишину. Ее нарушало лишь потрескивание дров в печи да хоровое сопение. Народ вновь завалился спать.

Буржуйка гудела, щедро раскаляя воздух. Мое драповое пальто, которое я с утра швырнул у печки, теперь висело на вбитом у самой трубы гвозде. Кто-то из мелких проявил заботу.

Дел скопилось по горло. И пока приходилось тянуть лямку самому. Подхватив кобуру я ее одел, на забыв и про оружие.

Я снял с гвоздя подсохшее пальто. От нагретой ткани густо тянуло гарью и паленой шерстью. Пальцы привычно скользнули в правый карман и нащупали жесткие, спекшиеся края сукна.

Глухо вздохнул, набрасывая пальто на плечи. Оглянувшись по сторонам, заприметил холщовую сумку и прихватил — на всякий случай.

Спустившись вниз, я достал из-под лестницы золотишко и, развязав мешок, пересыпал часть лома в сумку, остальное спрятал за лестницу и шагнул на выход. Для пробы хватит, а в Москву я пока не собираюсь.

Морозная улица встретила колючим ветром. Дойдя до перекрестка, я дождался конки и запрыгнул на подножку, сунув кондуктору медяк. Вагон лязгал по обледенелым рельсам, продираясь сквозь стылый петербургский туман.

Спустя полчаса я был на месте. Возле мастерской Паланто. Спустился по ступеням к подвалу, постучал в массивную дверь костяшками пальцев. Изнутри послышались легкие шаги. Лязгнул отодвигаемый засов. Створка приоткрылась.

На пороге стояла Мари. Волосы аккуратно собраны на затылке, домашнее шерстяное платье подчеркивало стройную фигуру.

Мы столкнулись взглядами. Я чуть склонил голову набок.

Мари замерла. Ее пальцы побелели, вцепившись в край двери. Зрачки расширились. А лицо начало меняться, на нем отчетливо отразилось удивление.

Дыхание девушки сбилось.

— Это ты… — выдохнула Мари. Голос дрогнул, сорвался на шепот. — Это ты меня спас. Я тогда… я не поняла.

Она резко распахнула дверь. Шагнула через порог, прямо в ледяной сквозняк. В следующую секунду Мари бросилась мне на шею. Тонкие руки крепко обвили плечи, прижимаясь к грубому сукну пальто. Она порывисто потянулась вверх. Горячие, мягкие губы мазнули по моей обветренной щеке, почти коснувшись угла рта.