Глава 3

Глава 3

Внутри что-то предательски дрогнуло. Разум, вдруг дал осечку. А тело отозвалось на близость девчонки мгновенно и яростно: сердце заколотилось, как пойманная птица, а к лицу прилила горячая кровь. Гормоны — сволочное изобретение природы. Им плевать на твой опыт.

Я застыл истуканом, не решаясь ни обнять ее в ответ, ни оттолкнуть. Руки нелепо зависли в воздухе.

— Ну, ну… — выдавил я, пытаясь вернуть голосу привычную хрипотцу и равнодушие. — Чего вцепилась?

Мари отстранилась, но рук не отпустила, глядя на меня блестящими, подозрительно влажными глазами. Ее щеки пылали.

В глубине мастерской кашлянули. Из-за ширмы, подсвеченной масляной лампой, показался Иван Ермолаевич. Ювелир выглядел осунувшимся, но в глазах при виде меня вспыхнуло неподдельное облегчение. Он поправил на носу увеличительное стекло и степенно кивнул.

— Проходи, голубчик. Мари, душа моя, не томи гостя в дверях. Поставь-ка нам чаю. Настоящего, с липовым цветом.

Девочка, запоздало смутившись своего порыва, прикусила губу, разок глянула на меня из-под ресниц и упорхнула в сторону кухни. Паланто проводил ее взглядом и жестом пригласил меня к верстаку, застеленному чистым сукном.

— Все успел, — негромко произнес он, извлекая из небольшого футляра часы. — Буре. Точнее, то, что от него осталось.

Я взял часы в руки. Тонкая работа. Француз не просто заменил крышку — он переиначил фасон корпуса, пустил по ранту лаконичный геометрический узор. Исчезла та вычурная помпезность, по которой владелец узнал бы свой аксессуар из тысячи. Теперь это был дорогой, солидный прибор, принадлежавший какому-нибудь инженеру или преуспевающему адвокату, но никак не кутиле-аристократу.

— Родной папаша не признает, — одобрил я, возвращая часы на сукно. — Золотые руки у вас, Иван Ермолаевич.

— Стараемся. — Ювелир едва заметно улыбнулся, но тут же посерьезнел. — Что-то еще привело тебя в такой час?

Вместо ответа я выложил на стол холщовую сумку. Металл внутри отозвался глухим, тяжелым звоном. Развязав тесемки, я высыпал часть добычи. Золотой лом: обрывки цепей, ломаные броши, смятые кольца.

— Нужно переплавить и чего-нить сделать, — указал я на кучу. — Никаких вензелей и камней. Только простые, ходовые вещи. Браслеты-обручи, кольца-печатки без рисунка. Такие, чтобы в любой лавке на Сенной или в Гостином приняли без подозрений. Чистый вес, высокая проба. Сможете?

Паланто коснулся пальцем погнутой серьги. Он прекрасно понимал происхождение этого металла. Каждая царапина на золоте кричала о грабеже, а может, и о чем-то похуже. На мгновение в глазах старика мелькнула тень, но он тут же бросил взгляд на дверь, за которой гремела посудой Мари.

— Сделаю, Арсений. К концу недели будет готово. Сплав очищу, клейма поставлю свои, старые… никто не подкопается.

— Хорошо. И еще одно. — Я понизил голос, подаваясь вперед. — Мне нужен цианистый калий.

Ювелир вздрогнул, пальцы его замерли на золотом ломе. Он вскинул на меня испуганный, почти умоляющий взгляд.

— Зачем тебе это? Это же…

— Для дела, Иван Ермолаевич, — спокойно перебил я, удерживая его взгляд. — Увлекся гальваникой. Хочу попробовать серебрить мелкие детали, а для качественного процесса цианид — первое средство.

Паланто выдохнул. Напряжение в его плечах спало.

— Есть у меня немного. — Он поднялся, подошел к шкафчику. — Но учти — вещь страшная. Одной пылинки хватит, чтобы…

— Я в курсе, — отрезал я. — Осторожность — мое второе имя.

Он достал небольшую темную склянку, аккуратно отсыпал белого порошка в бумажный пакет и передал мне.

— Если понадобится больше — скажи. У меня есть выходы на поставщиков, что возят реактивы для мастерских Фаберже. Там объемы такие, что лишний фунт никто не заметит.

Я спрятал пакет во внутренний карман пальто.

Из кухни вышла Мари с подносом. Чай пах липой и медом, но я уже не мог оставаться. Дела не ждали, а расслабляться в этом уютном тепле, было боязно. И мне было трудно это признать, глядя на Мари.

— Спасибо за гостеприимство. — Я поднялся, кивнув ювелиру.

Мари преградила путь, глядя на меня с немым вопросом. В ее глазах читалась такая наивная, чистая преданность, что мне на секунду стало тошно от самого себя.

— Береги деда. — Я легонько коснулся ее плеча и быстро вышел за дверь.

Морозный воздух ударил в лицо, вышибая из легких остатки домашнего уюта. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как холод вымораживает ненужные эмоции. Гормональный шторм утих, оставив после себя лишь привычную ледяную ясность.

«В бордель что ли сходить» — промелькнула мысль. «Хотя нет, опасно, сифилис и другие бонусы, могут омрачить жизнь, а антибиотиков пока нет»

Нужно возвращаться на чердак.

Добравшись до переулка, я шмыгнул через черный ход на чердак. Возле печки сидел Спица и подкидывал дрова, я же сразу направился в приют к Варе.

В мезонине воздух вибрировал от ритмичного стрекота. Швейные машинки Зингер глотали сукно, девчонки кроили массовку. Варя возвышалась над широким столом с тяжелыми портновскими ножницами — настоящая хозяйка цеха.

Заметив меня, она отложила инструмент. Ее взгляд, мгновенно выцепил прожженную дыру на моем пальто.

Варя шагнула вплотную. Тонкие пальцы, исколотые иглами, подцепили обугленный край кармана. Губы негодующе сжались.

— Арсений… Английский драп! — В голосе прорезались строгие, почти материнские нотки. — Ты где его так испохабил?

— Издержки производства, Варь. — Я скинул пальто на ближайший стул. — Зашьешь?

Она цокнула языком, с силой потерев гарь.

— Штопка насквозь пойдет. Уродство останется, весь фасон насмарку. А ты ее в тряпку превратил.

— А мы схитрим. Нашей поверх дыры кожаную заплатку. Широкую, фигурную. И на второй карман — точно такую же. Симметрия скроет порчу.

Варя прищурилась. Тонкие брови сошлись на переносице, пальцы машинально пробежались по ткани, прикидывая лекала. Возмущение сменилось профессиональной хваткой.

— Получится, — кивнула она. — Выйдет по-барски. Сделаю через час приходи.

Скинув пальто и забрав все из карманов, я спустился в самые недра приюта. В подвале обоняние резанул едкий запах кислот. Костя, ссутулившись, бормотал под нос, отмеряя пропорции в колбу.

На лестнице раздался грохот. Вниз, едва не снеся дверной косяк, ввалились Упырь и Кот. Упырь с глухим лязгом скинул с плеча скрученный лист посеревшего металла. Кот швырнул следом пару обрезков. Парни тяжело дышали.

— Содрали, — выдохнул Кот, размазывая грязь по лбу. — Чистый цинк.

— Добро. — Я перевел взгляд на вздрогнувшего химика.

Сунув руку в карман, выложил на шаткий стол бумажный пакет, перетянутый суровой ниткой.

— Цианистый калий.

Костя потянулся к свертку. Его пальцы заметно дрожали, поправляя съехавшие на нос сломанные очки. Бывший студент смотрел на яд с фанатичным, почти пугающим вожделением.

— Отлично! — Голос Кости сорвался на фальцет, эхом отскочив от сырых стен. — Можно будет начинать.

— Вот и ладненько, — улыбнулся и махнув рукой на прощание, потопал на кухню. Где Даша меня накормила вчерашними щами, а там и к Варе забежал за уже готовым пальто. Выглядело великолепно, будто так и было задумано.

И поднялся на чердак.

Васян вытянулся на матрасе и уже выдавал носом глухие, раскатистые рулады. Кот сидел у керосинки, методично полировал тряпочкой свое оружие.

— Как настроение? — вполголоса спросил я, присаживаясь на свой матрас.

— Отоспимся, — лаконично отозвался Упырь. — И бежать никуда не надо, — ухмыльнулся он.

— Это да, — усмехнулся я в ответ и завалился спать.

Утро выдалось прохладным. Продрав глаза, я быстро оделся и спустился в приют, направляясь к кабинету директора.

Владимира Феофилактович, был уже там, нервно расхаживая по кабинету. Лицо бледное, под глазами залегли темные провалы от бессонницы. К груди он судорожно прижимал пухлую кожаную папку с бумагами.

— Доброе утро, как супруга?

Директор вздрогнул от моего голоса, и поправил криво сидящее пенсне.

— Спасибо, все хорошо. Только уж пару дней ее не видел. Как стал у нас карантин, так я и не выбирался из приюта. Хорошо в прошлый раз хоть денег ей оставил, — потерянным голосом произнес он.

— Вот сегодня и навестите, — кивнул я на дверь.

Феофилактович сглотнул. Он неловко кивнул.

— Уходим через черный ход, — скомандовал я. — Лишние глаза нам сейчас ни к чему.

Я провел его через кладовку на чердак, где он замер удивленно, вскинув бровь, осматривая наше лежбище и спящих парней.

Махнув ему рукой, к люку, спустились по лестнице и вывалились в переулок. А там поймали пролетку.

— На Моховую, — бросил я извозчику, запрыгивая на жесткое сиденье.

Лошадь подорвалась с места. Ледяной ветер ударил в лица, вышибая слезу. Город просыпался неохотно: лязгали телеги ломовых извозчиков, хрипло переругивались дворники, скалывая лед с тротуаров, из труб доходных домов валил густой угольный дым. Всю дорогу Феофилактович молчал. Его колотило то ли от стылого тумана, то ли от страха. Он нервно поглаживал папку.

Дом на Моховой встретил нас начищенной до блеска табличкой и скрипом наборного паркета в парадном. В приемной щелкал костяшками счетов сухонький писарь. Он смерил презрительным взглядом поношенное пальто учителя, мазнул по моему лицу, но преграждать путь не рискнул — молча кивнул на массивную дубовую дверь.

Кабинет стряпчего подавлял. Тяжелые кресла темной кожи, уходящие под потолок стеллажи со сводами законов, необъятный стол. Каждая деталь здесь кричала о деньгах и безжалостной власти канцелярии.

Марк Давидович сидел за столом, быстро строча пером. Тучный, холеный мужчина с идеальным пробором. Он даже не поднял головы, заставляя нас топтаться на персидском ковре. Психологическая давилка.

Я бесшумно отступил в тень высокого книжного шкафа, предоставляя сцену директору.

Феофилактович шумно выдохнул, собирая в кулак мужество. Расправив узкие плечи, он шагнул к столу и выложил папку на зеленое сукно.

— Милостивый государь… — Голос учителя дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Мы оказались в критическом положении. Управляющий приютом бежал, прихватив кассу. Сироты остались на грани голодной смерти. Я взял на себя смелость созвать экстренный педагогический совет…

Стряпчий отложил перо. Глубоко посаженные глаза хищника впились в побледневшего просителя. Законник брезгливо подцепил двумя пальцами на «Протокол экстренного педагогического совета».

Внимательно его прочитал, по хмыкал, а после начал изучать и другие документы в папке. Директор же начал описывать сложившуюся ситуацию.

Как только Марк Давидович закончил, он поднял взгляд на Владимира Феофилактовича.

— Скажите, голубчик, — голос законника обволакивал бархатом, но резал по живому, — вы в Сибирь пешком пойти изволите или по этапу, в кандалах?

Директор поперхнулся воздухом:

— П-простите? Мы спасали детей… Управляющий сбежал, касса пуста!

— Вы совершили акт самочиния. — Марк Давидович отшвырнул бумагу на стол. — По законам империи ваш совет не имеет никакой силы над недвижимостью покойного князя Шаховского. Здание де-факто — выморочное имущество. Когда нагрянут к вам с проверкой вновь, этот протокол послужит прямым доказательством вашего самоуправства. Вас — под суд. Приют — опечатать. Сирот — по казенным богадельням.

Феофилактович сник, разом постарев лет на десять.

— Но у нас готов план! Мастерские… Мы намерены работать! — Дрожащей рукой он пододвинул к юристу план реорганизации.

Стряпчий скользнул по листам равнодушным взглядом.

— Идея с артелями хороша. Модно. Но как вы объясните приток капитала? На какие шиши?

Пора. Я шагнул из тени и молча положил поверх исписанных листов пухлую пачку ассигнаций. С рублей.

Законник осекся. Перевел взгляд с банкнот на мое тощее, пацанское лицо, затем снова впился в деньги.

— Анонимные пожертвования, — ровно произнес я. — Завели шнуровую книгу. Станем вписывать благотворителей инкогнито.

Марк Давидович откинулся на спинку кресла. Коротко, лающе рассмеялся.

— Юноша. Я не знаю, от куда у вас деньги, и знать не желаю. Но если оскандалившийся приют вдруг начнет фиксировать в казенных книгах сотни рублей прихода от анонимов, к вам завтра же пожалует пристав. В обнимку с сыскной полицией. Это шито нитками, при чем гнилыми.

Я сцепил зубы. Схема дала трещину. Имперская бюрократия оказалась куда зубастее, чем я рассчитывал.

— Выхода нет? — Я вперил взгляд в стряпчего. — Нас сожрут?

— Сожрут, — с видимым удовольствием кивнул юрист. Сложив пухлые пальцы домиком, он начал чеканить: — Юридически вы — пустое место. У вас нет лица, представляющего власть. Вы обезглавлены. Чтобы мне подать прошение об опеке, потребуются месяцы. Есть ли у вас столько времени?

Мы висели над пропастью. Требовалась легальная, непробиваемая крыша. Статусный человек с правом подписи. Купец Прянишников? Доктор Зембицкий? Не тот калибр.

Память услужливо подкинула обрывок разговора, подслушанного на чердаке: «…А Анну Францевну скомпрометировал, оставил у разбитого корыта…»

Главная попечительница! Брошенная Мироном, растоптанная светом, но… юридически живая. Облеченная властью.

Я резко подался вперед, упираясь костяшками в полированное дерево столешницы.

— Марк Давидович. А что, если у нас появится лицо?

Стряпчий вопросительно изогнул бровь.

— Слушаю.

— Анна Францевна. Председатель попечительского совета. Она в городе. Никуда не сбегала.

Феофилактович охнул:

— Арсений, окстись! Она в жесточайшей меланхолии! Газетчики втоптали ее имя в грязь, Мирон обобрал до нитки. Она на порог нас не пустит!

Но я не сводил глаз со стряпчего. Скучающий взгляд юриста внезапно полыхнул хищным азартом. Он медленно подался навстречу.

— Мадам председатель… — проурчал Марк Давидович, пробуя идею на вкус. — Молодой человек, если вы приведете ко мне Анну Францевну и заставите ее поставить подпись… Это изменит все.

— Подробнее.

Стряпчий вскочил. Его откровенно распирало от красоты вырисовывающейся комбинации.

— Если она вступает в дело, генерал Зарубин зубы обломает! Никакого самочиния! Она — власть. Мы выбьем у него главный аргумент!

— А долги? Проигранные Мироном казенные векселя? — парировал я.

— Повесим на Мирона! — Юрист с размаху припечатал ладонью стол. — Составляем от ее имени заявление в полицию: «Управляющий обманом похитил печать и документы». Все! Долги заморожены, векселя признаются криминальными! А Анна Францевна превращается из соучастницы скандала в невинную жертву брачного афериста!

— А деньги? — Я кивнул на купюры на столе.

— Идеально! — Марк Давидович едва не зажмурился. — Никаких анонимов. Мы проведем эту сумму через шнуровые книги как ее личные пожертвования. Раскаявшаяся попечительница продает последние бриллианты, спасая сирот! Газеты захлебнутся от умиления. Общество вознесет ее на пьедестал. Мы слепим из нее святую!

— Боже милостивый, — прошептал Феофилактович, хватаясь за левую сторону груди. — Как вы заставите ее согласиться? Она нас ненавидит!

Я усмехнулся. Внутренний калькулятор уже свел дебет с кредитом.

— Она ненавидит не нас. Она ненавидит Мирона и свой публичный позор. Униженная женщина — это сила. Осталось только направить.

Марк Давидович посмотрел на меня. В его взгляде больше не было снисхождения. Длинные пальцы сгребли ассигнации, отправляя их в ящик стола.

— Двести рублей — мой аванс за работу. — Законник вытащил чистый лист гербовой бумаги. — Ведите ко мне мадам председательницу, Арсений. И уверяю: когда Зарубин сунется в приют, мы выставим его оттуда по всей строгости законов империи.

Ледяной сквозняк Моховой ударил в лицо, едва мы покинули парадное законника. Владимир Феофилактович оступился на обледенелой ступеньке, чудом удержав равновесие. Он тяжело дышал, прижимая к груди пустую папку — документы остались у Марка Давидовича.

— Господи Иисусе, — пробормотал старик, протирая запотевшее пенсне. — Сеня… мы же по краю ходим. Если обман вскроется…

— Не вскроется, если не станем медлить, — отрезал я, запахивая пальто. — Куй железо, пока Зарубин не нагрянул. Говорите адрес попечительницы.

— Зачем? — Директор заморгал. — Она же нас на порог не пустит! Женщина раздавлена, опозорена на весь свет!

— Адрес, Владимир Феофилактович. Нам предстоит нанести визит вежливости.

Спустя десять минут мы толкнули стеклянную дверь дорогой кондитерской на Невском. Теплый воздух ударил в ноздри ароматами ванили, жженого сахара и свежей сдобы. За стеклянными витринами покоились шедевры кулинарного искусства. Наш вид вызвал у приказчика брезгливую гримасу, но вид хрустящих ассигнаций, которые я небрежно бросил на прилавок, мгновенно вернул ему почтительность.

Я выбрал самую изящную картонную коробку, перевязанную шелковой лентой. Внутри покоилось ассорти из эклеров и птифуров.

Выйдя на улицу, я сунул коробку в руки опешившему учителю.

— Запомните легенду. Это испекли наши старшие девочки. Из последних запасов муки и сахара. Вложили всю душу, чтобы утешить свою добрую матушку-попечительницу в час ее скорби.

Феофилактович уставился на меня так, словно у меня на лбу проросли рога. Он машинально перекрестился.

— Сеня… у тебя же лицо ангела, а внутри… расчетливый бес сидит. Разве можно так на человеческом горе играть?

— Можно, если на кону жизни ваших воспитанников, — сухо ответил я, сворачивая к ближайшему ренскому погребу.

Там я докупил бутылку выдержанного французского бордо. Директор лишь обреченно вздохнул, но я знал, что делаю.

Мы наняли извозчика. Пролетка застучала колесами по брусчатке, увозя нас в сторону Литейной части. Всю дорогу Феофилактович нервно теребил край пальто, вываливая на меня светскую хронику.

— Ее покойный супруг служил тайным советником! В этой гостиной сам губернатор чай пивал. У них прислуги полный дом, хрусталь, бронза… Анна Францевна привыкла к поклонению. А теперь? Светские дамы отворачиваются при встрече, газетчики полоскали ее имя в грязи…

Я молча кивал.

Дом попечительницы встретил нас массивными атлантами, подпирающими балкон второго этажа. На окнах тяжелые бархатные портьеры плотно задернуты, не пропуская ни луча света. Хозяйка забаррикадировалась от внешнего мира, зализывая раны.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице. Директора откровенно трясло, он перекладывал кондитерскую коробку из руки в руку. Я же чувствовал предвкушение.

Стук и спустя минуту лязгнул замок. Дверь приоткрылась, явив нам чопорного старика во фраке. Лицо слуги напоминало посмертную маску — ни единой эмоции, только ледяной снобизм человека, служащего в богатом доме.

— Слушаю-с, — сухо процедил он, смерив нас уничижительным взглядом.

Феофилактович сглотнул вставший поперек горла ком.

— Голубчик… Доложи Анне Францевне. Преподаватель приюта, Владимир Феофилактович. Мы тут… сиротки наши, девочки старшие, испекли вот, своими руками… — Он неловко протянул коробку и бутылку. — Из последних крох. Чтобы здоровье поддержать.

Слуга брезгливо скривился, не принимая подарки.

— Барыня нездоровы. Ожидайте здесь.

Дверь захлопнулась. Наступила томительная тишина. Я гипнотизировал взглядом резные дубовые панели.

Замок щелкнул снова. На пороге возник все тот же слуга. Руки его были пусты, но взгляд стал еще холоднее.

— Анна Францевна никого не принимает, — отчеканил он деревянным голосом. — В особенности — представителей приюта. Благоволите покинуть парадное. Прощайте.

Массивная дубовая створка начала непреклонно закрываться прямо перед моим носом. Идеальный план рушился.