Глава 11

Глава 11

Костя замер. Деревянные щипцы в его руках мелко дрожали.

В тусклом свете чадящей керосинки извлеченный из купели кругляш выглядел идеально. Снежно-белый, ровный. Свинец исчез, уступив место благородной матовости.

Студент издал сдавленный хрип. Его трясло.

— Вышло… — выдохнул он, благоговейно опуская монету на ветошь. — Я же говорил! А теперь — крацевать.

Он схватил жесткую латунную щетку, макнул ее в плошку с мыльным раствором и с фанатичным блеском в глазах мазнул. Раз. Другой.

Идеальный серебряный слой вдруг пошел мелкими морщинами, лопнул и пополз чулком. Он слезал со свинца жалкими лоскутами.

Над верстаком повисла тяжелая, звенящая тишина.

Первым отмер Яська. Мелкий вытянул шею, сунув свой любопытный нос чуть ли не в самую кислоту, потыкал в ошметки и возмущенно засипел:

— И сто это за хелня? Это сопли какие-то!

Костю прорвало. Он в ужасе отшатнулся от верстака, едва не опрокинув табурет. И заметался по подвалу, хватаясь руками за волосы.

— Контактное вытеснение! — отчаянно взвыл он, с силой пнув пустой деревянный ящик. — Идиот! Кретин! Якоби же русским языком писал, а я, осел, формулы Фарадея в лоб применил! Свинец же мягкий, у него потенциал другой!

Очкарик замахал руками.

— Серебро в цианиде его просто сожрало, а не прилипло! Понимаешь, Сеня⁈ — Он вперил в меня безумный взгляд. — Нужна подложка! Свинец сперва надо затянуть тончайшим слоем меди, в медном купоросе выварить или ртутную отволоку делать, а уже на нее сажать серебро! Как я мог забыть про разность потенциалов⁈

Тревожный, сладковатый запах горького миндаля становился резче. Еще минута такой истерики, одно неверное движение дергающихся рук, и можем отравиться.

Шагнув вперед, я жестко схватил Костю.

— Выдыхай.

Он дернулся и замер, тяжело дыша.

— Ты сейчас на нервах.

Я встряхнул его, заставляя сфокусировать взгляд.

— Это не провал, это опыт. Сливай ванну по всем правилам. Открывай окна настежь и марш спать. Вернусь — попробуем с твоей медью. И запомни накрепко: без меня сюда больше не подходить. Понял?

Костя судорожно сглотнул, покосился на смертоносную банку и мелко закивал.

— Кот, проследи за ним, чтоб не убился тут, — бросил я пацану, задумчиво потиравшему свой заплывший фингал. — Яська, брысь наверх.

Оставив подвал, я быстро поднялся на чердак, там оделся и через черный ход выбрался на улицу. Обойдя приют, огляделся.

Митрич переминался у ворот, пуская густые клубы пара. До Лифляндской добирались на извозчике. Старик всю дорогу нервно теребил край тулупа, предвкушая встречу со своей мечтой.

Хозяин подвала ждал у парадного. Лоснящийся, откормленный барыга в добротной бобровой шапке. Пальцы-сардельки деловито поглаживали золотую цепочку часов на тугом животе. Окинув меня быстрым, пренебрежительным взглядом, мужик тут же потерял к подростку интерес и расплылся в фальшивой улыбке, обращаясь к лодочнику.

— А, Дмитрий Иваныч! Пожаловали-с. Извольте взглянуть на ваши хоромы.

Мы спустились по крутым, выщербленным ступеням.

Внизу меня встретил настоящий склеп. Сводчатый кирпичный потолок тяжело давил на плечи, заставляя инстинктивно пригибаться. По углам густо, словно мох, ползла черная плесень, а под подошвами сапог мерзко хлюпала стылая, грязная жижа. Вентиляции не было в принципе. Чтобы поставить здесь печь для обогрева и вытяжную трубу, придется разбирать кладку, иначе вся клиентура благополучно угорит насмерть в первый же вечер.

— Помещение — золото! — громогласно возвестил домовладелец, обводя плесневелые своды широким жестом. — Сухо, просторно, благодать! Вы знаете, Дмитрий Иваныч, тут давеча люди от купца первой гильдии заходили. Винный склад хотели делать. Пятьсот рублей аванса давали с ходу!

Барыга выдержал театральную паузу, брезгливо поджимая пухлые губы.

— Но я человек слова. Раз уж вы первый хлопотали, так и быть… уступлю по старой памяти. Но уже за четыреста. И по рукам.

Митрич побледнел так, что стал сливаться с местной побелкой. Старик судорожно сглотнул, собираясь бухнуться в ноги и торговаться за каждую копейку.

Я дернул его за рукав. Губы сами растянулись в широкой, понимающей улыбке.

— Пятьсот рублей? — протянул я с почтительным, почти искренним восхищением, выступая вперед. — И вы готовы отдать нам за четыреста? Боже милостивый, какая неслыханная щедрость!

Хозяин довольно приосанился. Глупый шкет проникся ситуацией, сейчас начнет кошелек выворачивать.

— Но помилуйте, сударь. — Я сокрушенно прижал руку к груди, глядя прямо в его заплывшие жиром глазки. — Как мы можем ввести такого благородного человека в столь чудовищные убытки? Сто рублей чистой потери! Наша совесть этого просто не вынесет. Спать не сможем.

Улыбка на лице домовладельца дрогнула. Он начал понимать, что аукцион пошел куда-то не туда, но механизм уже было не остановить.

— Отдавайте купцам. Пусть богатеют. — Я резко развернулся к выходу, потянув за собой остолбеневшего старика. — Идем, Митрич. Не будем мешать серьезному человеку дела делать. Всего хорошего-с!

Не оглядываясь, быстро зашагал вверх по ступеням. За спиной повисла ошарашенная тишина, в которой гулко хлопали глазами лоснящийся барыга и ничего не понимающий старый контрабандист. Выбравшись на улицу, я вдохнул морозный воздух. Митрич вылетел следом, спотыкаясь на ходу, в полной панике от того, что его мечта только что была мною похоронена. Он жадно хватал ртом морозный воздух, держась за сердце.

— Сеня, что ты наделал⁈ — взвыл он, в отчаянии заламывая руки, не обращая внимания на спешащих мимо прохожих. — Ушел же кабак! Прямо из-под носа уплыл! За четыреста отдавал, хрен с ним, наскребли бы…

Я резко остановился. Подошвы сапог скрипнули по утоптанному снегу.

— Угомонись, — процедил я сквозь зубы, шагнув к нему вплотную. — Красная цена этому болоту — полтораста рублей в базарный день. Никаких купцов первой гильдии там отродясь не было, он тебя на понт брал. Пусть этот пузатый жлоб сам сидит со своим плесневелым склепом.

Митрич растерянно захлопал белесыми ресницами. Жадность в нем отчаянно боролась со здравым смыслом, но мой тон не терпел возражений.

— Тебе мечта глаза застила. Вот тебе и кажется, что место прекрасное. Отойдешь и поймешь, что я прав.

Митрия нахмурился, переваривая мои слова, а потом тяжко вздохнул.

— К тому же я передумал, — похлопал я по карману пальто. — Грязная наливайка с долговыми книгами — это проблема. Будем собирать там всякую рвань, поножовщина начнется, околоточный каждый вечер пастись станет, взятки требовать. Нам нужен чистый фасад, Митрич. Трактир средней руки или приличная портерная.

Старик опешил, пытаясь угнаться за моей мыслью. Ветер взметнул полы его тулупа.

— Горячие щи, пиво и гармонист. На кухню поставим старших девок из приюта. Будут варить кашу и разносить тарелки. Пару номеров, может. Склады и подсобки с удобными подъездами. Кумекаешь?

— Кумекаю, — хрипло выдохнул он.

— Тогда лови извозчика. Будем искать правильное место.

На перекрестке мы выцепили понурого мужика на высоких санях. Лошадь, лохматая и худая, пускала из ноздрей густой пар, сам извозчик напоминал стог сена — так густо он был замотан в овчинный тулуп поверх армяка.

— Почасовая оплата, отец, — бросил я, запрыгивая на жесткое сиденье. — Будем по районам кружить, места смотреть. Рубль за два часа, и чтоб без нытья, что кобыла устала.

— Обижаешь, барин, — прогудел мужик из-под обледенелой бороды. — Гнедая у меня зверь, а не кобыла. Но-о, пошла, родимая!

И начался изматывающий поиск. Следующие два с лишним часа превратились в изощренную пытку столичной недвижимостью. Петербург конца девятнадцатого века жил своей, абсолютно хаотичной жизнью: пахло углем, конским навозом и мерзлой рыбой, звенели колокольчики конок, орали разносчики, а ветер с каналов пробирал до самых костей. Приходилось разглядывать окна в поисках цветных билетов. Трясти дворников, расспрашивая о помещениях, вот уж кто был кладезем информации.

Первый вариант, на Обводном, казался просто сказкой — сухо, просторно, бывший купеческий лабаз. Но стоило мне выйти на крыльцо и посмотреть влево, как над крышами блеснул золотой крест. Я молча отмерил шагами расстояние до угла.

— Шестнадцать саженей до церкви, — сплюнул я в снег, возвращаясь к пролетке.

Второй подвал, ближе к Сенной, оказался добротным, теплым, с отличной печью. Но хозяином был отставной интендант — хитрый, с бегающими глазками. И не только заломил конскую цену, но и потребовал четверть с оборота за спокойствие.

Я долго смеялся ему в лицо.

Третье место представляло собой шикарный полуподвал в тихом переулке. Митрич уже потирал руки, прикидывая, где поставит стойку. Но я обошел дом кругом.

— Глухой двор-колодец, — резюмировал я, вернувшись. — Задних дверей нет. Запасного выхода нет.

— Да зачем он нам? — взвился замерзший лодочник.

— А затем, что, если случится чего, мы тут будем как крысы в ведре.

Мы изрядно промерзли. Извозчик уже начал недовольно кряхтеть, намекая, что время выходит, а Гнедая и впрямь еле волочит ноги. Я чувствовал, как пальцы в ботинках начинают деревенеть.

И тут пролетка свернула в широкий, не слишком парадный, но живой переулок неподалеку от Апраксина двора. Там виднелся зеленый билетик с надписью «сдается в наем».

Добротный, широкий кирпичный цоколь под крепким четырехэтажным домом. Три ступени вели вниз, в просторное помещение с большими окнами, закрытыми толстыми ставнями. Но главное было не это.

Рядом зияла широкая подворотня, ведущая в закрытый внутренний двор. Туда могла спокойно заехать груженая под завязку телега и встать аккурат у массивных задних дверей нашего подвала. Выгружай ночью хоть контрабандную пушнину, хоть пулеметы — ни одна собака с улицы не увидит. А в случае облавы — уйти через дворы можно было в три разные стороны.

— Стой! — Я спрыгнул на хрустящий снег, жадно оценивая логистику. — Вот оно. Идеально.

Мы сунулись в дворницкую. Сизый от холода мужик с метлой лишь развел руками: хозяин, купец Барянов, уехал по делам на Сытный рынок, будет только к обеду.

Я машинально достал из кармана часы. Крышка щелкнула. Стрелки неумолимо подбирались к полудню. Время вышло.

— Значит так, — скомандовал я, поворачиваясь к Митричу. — Остаешься здесь.

— Чего делать-то? Опять ждать? — Старик переступил с ноги на ногу, пряча замерзшие руки в рукава.

— Ждать Барянова. Выведай у дворника все: кто соседи сверху, не топит ли по весне, почему съехали прошлые. Будут просить много — не соглашайся сразу, морщи нос, сбивай цену, жалуйся на бедность. И дуй домой. Как свои дела закончу, к тебе придем, там и расскажешь.

— Сделаю. Зубами вцеплюсь. — Лодочник плотоядно оскалился, не сводя глаз с заветного подвала. Мечта снова обрела плоть.

Я запрыгнул обратно в пролетку.

— На Литейный! — крикнул извозчику, бросив ему на колени серебряный полтинник сверх уговора. — И гони, отец! Если лошадь встанет — сам в оглобли впряжешься!

Мужик крякнул, ловко поймав монету, и стеганул кобылу:

— Эге-гей! Поберегись!

Лошадь всхрапнула, полозья визгливо скрипнули по льду. Уличные дела, подвалы, цианид и фальшивые монеты остались позади. Впереди меня ждал высший свет, хрусталь, крахмальные салфетки и старая, опасная интриганка, с которой предстояло сыграть в очень тонкую игру.

Пролетка лихо затормозила у высокой чугунной ограды на Литейном. Расплатившись с извозчиком, я толкнул тяжелые дубовые двери, и они с мягким, глухим стуком отсекли меня от уличной грязи и суеты.

В просторно коридоре меня встретил Степан.

Степан шагнул навстречу, учтиво склонив голову. В его взгляде больше не было ни капли презрения — только тщательно скрываемая опаска. Он принимал мое пальто так бережно, будто оно было сшито из горностая, и старательно избегал встречаться со мной глазами.

— Прошу за мной-с. Хозяйка ожидают в малой столовой, — тихо произнес Степан.

Мы пошли по анфиладе комнат. Паркет под ногами не смел даже скрипнуть.

Степан распахнул высокие двустворчатые двери, пропуская меня вперед.

Малая столовая выглядела как идеальная декорация. Стены затянуты темным шелком, лепнина на высоких потолках, тяжелые бархатные портьеры. В центре стол красного дерева, накрытый на две персоны. На ослепительно белой, накрахмаленной скатерти тускло поблескивало серебро и хищно сверкали грани тонкого хрусталя.

Я едва успел оценить, как противоположные двери бесшумно открылись. Воздух в комнате мгновенно стал ледяным.

Я внутренне подобрался. От раздавленной, испуганной женщины, балансировавшей на грани нервного срыва под гнетом проблем, не осталось и тени. В столовую вошла истинная хозяйка этого особняка — тайная советница Анна Францевна.

Ее преображение пугало. Идеально прямая спина была затянута в строгое темное платье из тяжелого, глухого шелка. Ни одной лишней детали, ни единого фривольного кружева. Волосы уложены волосок к волоску в безупречную, сложную прическу. Это была женщина из высшего света.

Не проронив ни слова, она прошла к торцу стола. Опустилась на стул с высокой резной спинкой, больше похожий на трон, и сложила перед собой руки.

Ее взгляд — безжалостный, лишенный даже проблеска недавней слабости.