Глава 10

Глава 10

— Спасибо, услышал. Давай до завтра тогда, — поднялся я с лавки и покинул Митрича.

Выбравшись с обледенелой баржи, зашагал к мосту. Морозный ветер тут же забрался под сукно пальто, выстужая остатки тепла.

На проспекте тормознул конку. Запрыгнув на подножку лязгающего железом вагончика, сунул кондуктору мелочь и втиснулся на свободное место. Взмыленные лошади натужно тянули экипаж, пуская из ноздрей пар. Внутри теснилась публика, кто-то кашлял, кто-то дремал, сунув нос в воротник.

Под мерный перестук колес внутри у меня туго ворочалась усталость, смешанная с глухим раздражением. События гнали вперед без малейшей передышки, теперь еще и сыскная полиция, взявшая след.

Соскочив на ходу у оживленного перекрестка, я остановился. Возвращаться в приют не хотелось, надо было собраться и подумать. На противоположной стороне проспекта белели большие, начищенные окна ресторации, за стеклами угадывалась спокойная публика, чистые скатерти и свет ламп.

То что нужно.

На входе скучал здоровенный швейцар в ливрее с галунами. Увидев приближающегося подростка без сопровождения взрослых, он инстинктивно подобрался, выпятил грудь и приоткрыл рот для вопроса. Я же, не сбавляя шага, вскинул подбородок — и даже смотрел сквозь него, как хозяин на мебель.

Служитель осекся. Классифицировав визитера как купеческого сынка или гимназиста при деньгах, швейцар учтиво изогнулся, перехватывая ручку массивной двери.

В просторном зале стоял гул сытых голосов. Звякало серебро о фарфор. Отдав верхнюю одежду, я прошел между столами и занял уединенное место у заиндевевшего окна. Опустился на гнутый венский стул, с наслаждением вытягивая гудящие ноги.

Рядом тут же вырос половой — юркий мужичок с зачесанными волосами и перекинутым через локоть белоснежным рушником.

— Чего изволите-с? — преданно заглянул он в глаза.

— Что сегодня на кухне из свежего? Мне чтобы согреться, и без обмана. Вчерашнее разогреете — тарелку на голову надену.

Половой ничуть не обиделся, лишь заулыбался шире, с лету оценив клиента.

— Обижаете-с! Осмелюсь предложить солянку сборную, мясную, только с плиты шкворчит. На второе — рябчики жареные с картофелем.

— Тащи. И чай фруктовый неси сразу, до еды.

Половой испарился.

Я огляделся.

— … слыхал, Демидовы акции скидывают? Верный знак, прогорим мы с этим подрядом, Иван Кузьмич! — доносилось от соседнего столика, где двое дородных коммерсантов увлеченно делили барыши.

Чуть поодаль франтоватый поручик вкрадчиво ворковал с разрумянившейся дамой, явно нацелившись на продолжение банкета в номерах. Чужой, безмятежный мир.

Принесли солянку. Первая ложка обжигающей похлебки упала в пустой желудок, запуская по телу волну. Я орудовал столовыми приборами методично, без суеты.

Следом пошли рябчики.

Подцепив на двузубую вилку кусок горячего, истекающего соком мяса, я отправил его в рот. Наслаждаясь плотным вкусом, принялся раскладывать в голове паскудный, но рабочий пасьянс.

Спирос панику сеять не станет. Грек трясется за свою шкуру больше, чем за родную мать. Раз он шепнул, что сыскная роет землю из-за визита в меховой салон — значит, гончие уже спущены с цепей. Следовало залечь на дно. Благо финансы позволяли не скакать с заточкой по подворотням ради куска хлеба. Мне жизненно требовались свои уши в конторе.

Покупать городового — деньги на ветер. Эти пузатые олухи дальше своей будки ничего не видят, да и чести у них, как у портовых девок. Требовалась серая мышь. Мелкий делопроизводитель в управлении. Существо в затертых нарукавниках, на которое начальство даже не смотрит, но через чьи потные ручонки каждое утро проходят доклады и сводки. Человек, видящий картину целиком.

Память услужливо подкинула мысль о том, как чинуша кинул Пелагею. Кажется, терся этот хмырь как раз в тюремном ведомстве или где-то рядом.

Жалкий, вороватый кусок дерьма, падкий на халяву. Надо будет вытрясти из нашей будущей гадалки точное место службы. Может, и подойдет. Да и спросить с него надо — за обман честной женщины.

Я отхлебнул остывающего чая, чувствуя, как внутри распускается тугой узел напряжения. Дел впереди — не провернуть. Рэкет встал намертво. Тайники так и не проверили. Да и по-хорошему открыть бы легальную охранную контору и доить коммерсантов по закону. Заодно предстоит решить, что делать с Лиговкой. Рябой усядется на трон Козыря — это факт. Никуда он не денется. Но вести дела, как Козырь, глупо. Плюс зависшее золото жжет карманы.

Так еще и комиссия эта… Будь она неладна.

Губы сами собой растянулись в кривой ухмылке. Хорошо, что Анна Францевна с нами. А то в голове уже зрел сугубо пролетарский план. Выловить его превосходительство вечером, аккуратно приложить по лысине свинчаткой и засунуть беспамятное тело в трюм грузового парохода. Очнулся бы господин инспектор где-нибудь на пути в Буэнос-Айрес в обнимку с корабельными крысами. Или, еще лучше, погрузить его в товарный вагон до Варшавы в одном исподнем. Вот бы высший свет порадовался скандалу! Точно не до сирот бы ему стало.

Мелькнула короткая мысль о Мари.

Бросив на накрахмаленную скатерть несколько ассигнаций, я небрежно щелкнул пальцами, подзывая полового.

— Расчет. И вот еще что. Собери-ка мне коробку пирожных. С заварным кремом, эклеров, шоколада накидай. Перевяжи.

Официант расплылся в подобострастной улыбке, сгребая деньги, и метнулся к стойке.

Покупка сладостей не была жестом доброй воли. Чистый прагматизм. Вчера пацаны жестко накосячили, за что получили знатно. Сейчас они сломлены и жрут себя поедом. Держать малолетних волчат на привязи и голодном пайке смертельно опасно — перегорят или сорвутся в новую дурость. Надо подсластить пилюлю. Да и самому, что ли, их в кабак сводить.

Забрав коробку с пирожными и одевшись, я покинул ресторан. Дождался подходящей конки и доехал почти до приюта.

Проскользнув в темный проулок, зашагал к черному ходу. Под подошвами хрустел смерзшийся мусор. Скрипучая лестница вывела на чердак. Но не успел я даже скинуть пальто, как из-за кирпичной трубы вынырнула тень.

Бяшка. Пацан переминался с ноги на ногу, шмыгал покрасневшим носом и всем своим видом излучал распирающую гордость. Отработал, шкет.

— Ну? — бросил я коротко.

— На Апрашке глухо, — затараторил мой соглядатай. — Антипыча там с того момента, как меня искал, не видали. Зато я пару жирных точек нашел. Места проходные, покупатель идет густо. Меня уж вроде и не ищут. Может, я вернусь, а? Ну, Сень.

— Молодец, — улыбнулся я. — Вернешься, но с товаром. Погоди пока. Пусть еще время пройдет. Да поточнее узнаем, ищут ли еще тебя.

— А как узнаем? — напрягся Бяшка.

— Увидишь, — ухмыльнулся я.

Я подошел к своему топчану, скинул пальто, а следом и кобуру спрятал под матрас. Положив рядом перевязанную коробку из ресторации, спустился в приют.

Внизу кипела суета, густо тянуло щами. Навстречу, тяжело опираясь на палку, проковылял Сивый.

Я завернул в кабинет директора, проверить, вдруг уже вернулся. Интересно было, как у него прошло. Владимир Феофилактович обнаружился за столом. Учитель нервно тер пенсе куском фланели. Заметив меня, вздрогнул и торопливо водрузил его на нос.

— Арсений! — Педагог суетливо указал на свободный стул. — Я только от Марка Давидовича прибыл. Документы у стряпчего оформили, все честь по чести.

— Проблемы возникли? — присаживаясь, впился я взглядом в его дергающееся лицо.

— Нет, он свое дело знает. — Новоиспеченный директор сглотнул. — Но Анна Францевна. Она… весьма подробно расспрашивала о тебе. О твоих талантах.

Внутри неприятно кольнуло.

— И?

— Передала категорическое приглашение. — Директор вытер выступившую на лбу испарину. — Завтра в полдень ты обязан явиться к ней в особняк. На обед.

Решила присмотреться поближе…

Внутренне обложив эту аристократическую прихоть отборным матом, я заставил лицо остаться непроницаемым. Отказываться было нельзя.

— Хорошо, — сухо отчеканил я, поднимаясь. — Завтра буду.

С мерзким осадком на душе поднялся обратно по ступеням на чердак. Наверху уже собралась моя побитая гвардия.

Я молча прошел к своему месту, взял коробку. Аккуратно потянул за шелковую ленту, снимая картонную крышку.

В воздухе мгновенно повисла тишина. Пацаны уставились на роскошные эклеры и шоколадные розетки. Послышался дружный звук сглатываемой слюны.

Смерив их ледяным взглядом, поставил угощение на центральный ящик.

— Не обольщайтесь, — проговорил я, слова падали тяжело, вбивая их в пол. — Это не награда. Ваш косяк с мамзелями я не забыл. Кушайте, не обляпайтесь.

Парни с благоговением и опаской уничтожали эклеры, когда со стороны черной лестницы протяжно, с мерзким скрежетом взвизгнули петли. Тяжелая створка люка дрогнула.

Руки пацанов замерли на полпути ко ртам.

Снизу донесся жуткий звук. Неизвестный на лестнице зашелся долгим, выворачивающим нутро кашлем, словно пытался выплюнуть легкие. В проеме показалась всклокоченная голова, а затем на доски буквально выползла тощая, сгорбленная фигура.

— Грачик! — выдохнул Спица. Васька тоже расслабленно выдохнул.

— Какими судьбами? — ровно спросил я, не меняя позы на топчане.

Грачик с трудом поднялся на ноги, цепляясь дрожащими пальцами за стропило. Он исхудал. Под глазами залегли круги, а в лицо и кисти намертво въелась мертвенно-серая типографская краска, делая его похожим на ожившего мертвеца.

— Я сперва к главным воротам сунулся… — Голос Грачика сорвался на сиплый клекот. — А там бумага висит. Ну и вспомнил про черную лестницу. Сунулся — не заперто.

Он опустил взгляд в пол.

— Сеня, не гони… — хрипло взмолился он, комкая в руках засаленную кепку. — Я сбежал. Не могу больше. Сил нет никаких. Ты к себе звал. Я согласен.

Повисла тишина, нарушаемая лишь его свистящим дыханием.

— Денег не хватает, жрать не на что, — затараторил он, боясь, что его заткнут. — Я ж там жил. В цеху, на тряпках спал. Ослаб вконец, ноги не держат. А главное…

Он снова зашелся в приступе удушливого кашля. Достал из кармана тряпицу, сплюнул. На ткани осталось темное пятно.

— Харкаю черным, Сеня. Я там сдохну скоро.

Острейшее отравление свинцом.

Грачик замер, не поднимая взгляда.

— Никто тебя не гонит. Иди умойся, — кивнул я на ведро с водой, а затем перевел взгляд на коробку из ресторации. — И бери эклер. Ты с нами.

Приют понемногу затихал, переваривая простой, но сытный ужин.

Собрав результаты труда пацанов, я критически оглядел горстку свинцовых заготовок. Края вышли кривоватые, толщина гуляла, а вес прыгал так, что разницу почуял бы даже слепой. Но для пробы сойдет. Сгреб тяжелые кругляши в холщовый мешочек, бросив туда же пару серебряных ложек из тех, что мы взяли в ссудной кассе, и спустился в приют, направившись к Косте.

Студент был в своей каморке. Сидел в окружении стопок книг.

— Готово? — бросил с порога.

— Я ж еще тогда говорил. — Очкарик вскочил, и в его глазах заплясал лихорадочный, фанатичный блеск.

Мы двинулись в подвал.

Сквозь приоткрытое полуподвальное окошко тянуло морозным сквозняком.

Костя поджог керосинку, стоящую на столе. Рядом выстроилась шеренга глиняных горшков с торчащими медными и цинковыми цилиндрами.

— Элементы Даниэля, — деловито пояснил химик, ловко коммутируя провода. — Ток дают ровный, безопасный. Бунзена собирать не стал. От него рыжий дым прет такой, что мы бы тут легкие вместе с кровью выплюнули.

Парень замотал половину лица мокрой тряпкой.

— Свинец — металл паскудный, Сеня. — Голос из-под повязки звучал глухо, но уверенно. — Просто так на него благородный слой не ляжет. Окислится, пойдет черной губкой и отвалится. Сперва надо убить жир.

Зашипела спиртовка, и Костя поставил на него котелок с какой-то жидкостью. Он подцепил деревянными щипцами заготовки и бросил их в кипяток.

— От пальцев сало остается. Если хоть пятнышко не смоем, на этом месте серебро не осядет. — Он усмехнулся и перенес очищенные кругляши в банку.

Каждое движение выверенное. Потом Костя опустил заготовки в керамическую плошку с бледным раствором. На моих глазах тусклый серый металл волшебным образом преобразился, покрывшись ослепительно блестящей пленкой.

— Ртутная отволока, — пояснил он, с удовлетворением разглядывая амальгаму. — Теперь свинцовое ядро запечатано намертво. Можно серебрить.

Рядом на столе покоилась массивная стеклянная банка с абсолютно прозрачной жидкостью.

— Отойди на шаг, — резко скомандовал Костя. Шутки закончились. — Это цианистый калий. Если я плохо промыл — пойдет газ. Синильная кислота. Отдавать будет горьким миндалем. Два вдоха, Сеня, и нас отсюда вынесут вперед ногами. Противоядия от этой дряни не существует.

Слегка отступив к двери, я внимательно следил за процессом. Деревянные щипцы предельно аккуратно опустили кругляши в ядовитую купель. По краям стеклянной банки легли серебряные ложки. Вся эта смертельная конструкция соединялась тонкой медной проволокой.

Костя замкнул цепь. Стрелка самодельного гальванометра дернулась и замерла. Никакого кипения, дыма или искр. Жидкость оставалась абсолютно спокойной. Перенос вершился в полнейшей тишине.

— К утру ток перенесет серебро на свинец, — завороженно прошептал Костя, не отрывая взгляда от ванны. — Достанем их матовыми, снежно-белыми. Потом придется долго тереть латунной щеткой.

Оставив электролит тихо работать в темноте, мы вышли в холодный коридор. Щелкнул тяжелый навесной замок, отрезая подвал от остального приюта.

Вернувшись из промерзшего подвала на чердак, я застал живописную картину. Побитая гвардия угрюмо укладывалась на ночлег.

Кот, Упырь и Васька, густо украшенные синяками, тихо постанывали при каждом неловком движении.

Измученному кашлем Грачику выделили топчан у самой печной трубы. Тощий беглец кутался в одеяло и с опаской косился на избитых. Ума ему хватало держать рот на замке и не задавать лишних вопросов о происхождении этих отметин.

Зато тишину усердно рвал Яська. Мелкий шкет, окончательно опьяненный своим недавним статусом главного и не знавший Грачика, буянил вовсю.

Размахивая руками, деловито навис над Грачиком, устраивая форменный допрос.

— А ты кто такой? Я тебя ланьше не видел! — зашепелявил он на весь чердак. — Новенький, сто ли? А чего худой такой? Ветлом сдует! Ну нисего, отколмим. Даска такие щи делает — ммм!

Яська закатил глаза и громко, со вкусом причмокнул, изображая неземное гастрономическое блаженство. Грачик смотрел на него с легким ошалением.

— Пасти закрыли и отбой, — ледяным тоном оборвал я этот цирк, стягивая сапоги. — Кому не спится, пойдет во двор снег чистить. Ложкой.

Угроза подействовала мгновенно.

Утро наступило слишком быстро, ударив по ушам звоном посуды и топотом десятков ног. Приют просыпался. Снизу густо потянуло пресной кашей и кислым ржаным хлебом, от которого никуда не деться.

Пацаны нестройной толпой стянулись на кухню. Я едва успел дожевать свой кусок жесткой горбушки, когда рядом нарисовалась всклокоченная фигура Кости.

Очкарик явно не сомкнул глаз. Его потряхивало от нетерпения, пальцы нервно теребили край рубахи. Под стеклами лихорадочно блестели воспаленные, красные от бессонной ночи глаза творца, ожидающего чуда.

— Ну что? — заговорщицки зашептал он, нависая над моим плечом. — Пошли смотреть?

Я молча кивнул, поднимаясь со скамьи. Гальваническая ванна отработала свой срок, пора было оценивать улов.

Стоило мне шагнуть к лестнице, как за спиной тут же пристроился Кот. Он хмуро потирал заплывший лиловый глаз. А следом, путаясь под ногами, увязался вездесущий Яська, которому до всего на свете было дело.

Наша живописная делегация двинулась в подвал.

Мы свернули к темной лестнице, ведущей в подвалы, когда из бокового коридора вынырнул Ипатыч и преградил нам дорогу, хмуро пожевывая седой ус.

— Сеня, там у калитки старик какой-то топчется, — доложил он, мотнув головой в сторону улицы. — Тебя кличет, аж надрывается.

Митрич. Пришел, как и договаривались. Пунктуальный. Мечта о собственной распивочной гнала лодочника вперед лучше любых шпицрутенов.

— Скажи ему, пусть ждет, — отмахнулся я, не сбавляя шага. — Я сейчас.

Ипатыч кивнул и растворился в полумраке коридора, а наша делегация начала спуск в преисподнюю.

Внизу стало ощутимо холоднее. Воздух за ночь изменился — потяжелел, приобрел мерзкий привкус кислого металла и едва уловимый, но безошибочно тревожный душок горького миндаля. Смертельная ванна дышала.

Костя первым бросился к дощатому верстаку. Прозрачная с вечера жидкость в массивной стеклянной банке превратилась в грязно-бурую, непроглядную жижу. На дне густым слоем выпал мутный, хлопьевидный осадок.

Очкарик лихорадочно намотал на лицо влажную тряпку. Дыша тяжело и прерывисто, словно загнанный пес, он разомкнул медные провода батареи Даниэля, обесточивая цепь. Схватил деревянные щипцы и с ювелирной осторожностью выудил из отравленной купели первую заготовку.

Кинув ее на сухую ветошь, Костя принялся судорожно обтирать металл.

Яська тут же полез прямо под локоть, подпрыгивая на месте от нетерпения и размахивая своей покалеченной культей.

— Ну, се там? Се там? Дай посмотьеть! — верещал мелкий, пытаясь заглянуть под локтем химика. — Ну ни селта себе…