Глава 15
Глава 15
За несколькими сдвинутыми столами, заваленными бумагами и папками, собралась весьма разношерстная компания.
Взглядом я мгновенно выхватил из этой шумной компании троицу, которая сидела чуть в стороне. И среди них узнал его! Только сейчас он был молодой, куда моложе, чем на портрете, висевшем рядом с моей партой. Антон Павлович Чехов оказался настоящим великаном! С широкой грудью и почти офицерской выправкой. Он смотрел вокруг спокойно, а на губах была едва заметная улыбка.
Рядом с ним ерзал на стуле и активно размахивал руками полноватый молодой человек, видимо, о чем-то спорящий. Съехавший набок галстук и всклокоченная шевелюра выдавали порывистость характера. Влажные глаза репортера непрерывно бегали, а мясистое лицо моментально реагировало на каждое сказанное слово. Он словно состоял из чистой энергии.
А вот третий господин резко контрастировал с ними. Сухой и невысокий человек с покатыми плечами и уже в возрасте.
Разговоры за ближайшими столами стихли. Десяток пар глаз уставился на меня.
Сухой господин медленно повернул голову. Его немигающий, холодный взгляд уперся в меня.
— Юноша, вы не ошиблись дверью? — произнес он скрипучим голосом. — Или пришли наниматься в фельетонисты?
Народ заулыбался, предвкушая спектакль.
Мужчина рядом с Чеховым подался вперед и с любопытством уставился меня. А сам Чехов едва заметно склонил голову, наблюдая за происходящим.
Я тут же улыбнулся.
— С моим-то рылом и в калашный ряд? — хмыкнул я. — Куда уж нам, сиволапым! Это ж как в той истории про тюрьму пересыльную…
— Ну-ка, ну-ка? — оживился кто-то из толпы.
— Загоняют, молодого арестанта в камеру к сидельцам, — начал я рассказ. — Парень в слезах, сопли по лицу размазывает, кричит: Братцы, пятнадцать лет каторги впаяли! Ни за что! А старый сиделец, смотрит на него и хрипит: Врешь, щегол. Ни за что десятку дают.
По залу прокатился смешки.
— Отлично! — Полноватый с размаху хлопнул себя по колену, откидываясь на спинку стула. Его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ай да шельмец! Еще знаешь?
— Знаю, — пожал плечами. — Привели конокрада к судье. Тот молоточком тюк и сурово так: Даю тебе десять лет каторги. Мужик падает и воет на весь зал: Ваше благородие, да мне ж семьдесят годков ужо, я столько не проживу! А судья в папочку бумажки складывает и ласково отвечает: Ничего, голубчик. Ты отсиди, сколько сможешь, мы ж не звери.
Чехов мягко хмыкнул, выдавая оценку хорошей шутки. Журналисты вокруг загоготали во весь голос. Дверь кабинета в глубине зала приоткрылась, и оттуда выглянул солидный мужчина. Видимо, редактор, прислушиваясь к суете.
Поймав кураж, я тут же добил их третьим:
— Поймали городовые мужика, что на заборе углем написал: Полицмейстер — вор и дурак. Притащили в участок, пристав орет, кулаками машет: Ты что ж, мерзавец, про нашего полицмейстера такое пишешь⁈ А мужик голосит: Помилуйте! Я ж не про нашего, я про московского! Пристав его по мордам хрясь: Врешь, скотина! В Москве полицмейстер взяточник и пьяница, а дурак и вор — это наш!
В редакции повисла секундная пауза, после которой грянул настоящий взрыв. Журналисты грохнули так, что, казалось, стекла в окнах задребезжали. Кто-то утирал слезы с глаз платком, кто-то от хохота уронил голову. Редактор в дверях сотрясался всем своим немаленьким животом. Даже сухой, как вобла, неожиданно поперхнулся дымом собственной сигары. Закашлявшись, выдавил из себя каркающий смешок и сухо хлопнул ладонью по столешнице.
— Однако! — скрипнул он, промокая губы платком. — Умыл старика, признаю. Так что же ты тут забыл, юноша. С такими-то талантами?
— Дело есть, господа, — произнес я. — Ищу журналистов. Тех самых, что пишут под псевдонимами В. Д., Чехонте… и Оса.
Чехов достал из нагрудного кармана очки и принялся протирать их платком. Губы его тронула улыбка. Пухловатый рядом довольно хмыкнул, потирая ушибленное от хохота колено.
— И о чем вы хотели поговорить, юноша? — Бархатистый бас Антона Павловича легко перекрыл редакционный гул. — С загадочным В. Д., Осой и со мной? Позвольте представиться. Я — Антон Чехов он же Чехонте. Этот неугомонный господин и есть В. Д. то есть Влас Дорошевич. А наш строгий ценитель изящной словесности Виктор Петрович Буренин — Оса.
— У меня есть для вас жареное, господа, — хмыкнул я. — Только со сковородки. Пахнет грандиозным скандалом, не меньше.
Буренин по-стариковски хмыкнул. Его губы скривились в презрительной усмешке.
— Жареного мне и в своей редакции хватает, — отмахнулся он, мгновенно теряя всякий интерес. — Пусть молодежь в этой грязи ковыряется.
Он демонстративно отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.
Зато Дорошевич отреагировал как пиранья на кровавую юшку. Дряблое лицо репортера хищно заострилось. Стул жалобно взвизгнул по паркету и едва не рухнул, когда Влас Михайлович резко вскочил на ноги.
Тяжелая, потная рука цепко ухватила меня за плечо.
— Антон, иди сюда! — коротко бросил он Чехову, дернув меня в сторону полутемного коридора.
Хватка у репортера оказалась на удивление крепкой. Дорошевич уверенно проволок меня мимо снующих наборщиков, толкнул обшарпанную дверь и впихнул в свою личную каморку.
Крохотный кабинет больше напоминал макулатурный пресс. Газеты громоздились на подоконнике, стульях и самом столе вперемешку с гранками и пустыми стаканами. Чехов неслышно зашел следом, аккуратно прикрывая за собой дверь.
Влас Михайлович дождался щелчка замка, отсекающего шум редакции. Затем грузно уселся прямо на край стола, нависая надо мной.
— Ну, выкладывай, что у тебя там, — жестко, без предисловий рубанул он. И запомни: — Если соврал, уши оборву.
Антон Павлович чуть прищурился, при этом он окончательно потерял светскую расслабленность, внимательно меня осматривая.
Я выдержал этот взгляд.
— Оставим балаган для публики, господа, — заговорил я сухим тоном, от которого Дорошевич удивленно приподнял бровь. — Речь о приюте имени покойного князя Шаховского.
— Знакомая вывеска, — хмыкнул Влас Михайлович. — С ним, кажется, скандал был связан. Управляющий сбежал, оставив любовницу. Этакая до ужаса банальная семейная драма.
— Банальная? — жестко отрезал я. — Мирон Сергеевич не просто сбежал, а выгреб казну приюта до последней копейки. Кинул всех, оставив после себя лишь ворох проблем и долгов.
Журналист перестал покачивать ногой.
— Ваша братия с удовольствием раздула скандал, — продолжил я, чеканя слова. — Вы вылили ушаты грязи, и председательница, Анна Францевна, оказалась в самом эпицентре этого позора. Женщину растоптали, и она закрылась в особняке, отбиваясь от слухов, после чего впала в жесточайшую меланхолию.
Чехов задумчиво потер подбородок, не сводя с меня глаз.
— Но самое мерзкое не это, — рыкнул я. — Хуже всех себя повел остальной попечительский совет. Все эти люди, называющие себя меценатами, узнав о скандале, просто умыли руки.
Дорошевич нахмурился, подаваясь навстречу.
— Они испугались за свою репутацию. — Мой голос лязгнул металлом. — Бросили приют и забыли про сирот. Денег нет, еды почти не осталось. Сотня детей была брошена на произвол судьбы. И плевать, что они пухли от голода в тот момент. Ха, всего лишь сиротки. Зато каков скандал!
Дорошевич и Чехов мрачно переглянулись, для них история Мирона была лишь пикантным скандалом на страницах газет. О том, что за этим последовало, и о случившейся трагедии они даже не догадывались.
Антон Павлович машинально потянулся во внутренний карман сюртука и вытащил кошель.
Резким жестом я остановил его на полпути.
— Уберите деньги, Антон Павлович, — ровно произнес я. — Я не за жалостью и подаянием.
Дорошевич коротко хмыкнул, явно оценив мою гордость.
— Нам нужна правда на страницах газет. Защита от травли и возможность встать на ноги.
Переведя дыхание, я продолжил:
— Директор сбежал, но на его месте остался учитель, Владимир Феофилактович. Он принял удар на себя, залез в долги, но хоть как-то смог обеспечить приют. Ни кто с голода не умер. Мы сами взяли управление приютом. Девочки занимаются кухней, парни тянут хозработы и следят за порядком.
Сделав паузу, чтобы информация улеглась, я добавил веский козырь:
— Купец Прянишников уже отпускает нам хлеб. Он своими глазами видел, что приют не гнездо порока, как расписали ваши коллеги. Это дети, которые зубами выгрызают право на жизнь.
Сунув руку за пазуху пальто, я извлек сложенные вчетверо листы. С легким шелестом прожект реорганизации лег на стол, прямо рядом со стаканом остывшего чая.
Журналисты синхронно склонились над документами, и Влас Михайлович недоверчиво подцепил верхний лист.
Организация столярных мастерских, новая швейная артель, потом запуск гальванической линии. Все это могло обеспечить выход на полную самоокупаемость.
Они читали и вникали в каждую строчку, иногда переглядываясь.
Дорошевич медленно поднял голову и впился в меня взглядом.
— Ты сам это придумал, парень? — тихо спросил он.
— Жить захочешь — еще и не так раскорячишься, — криво усмехнулся я, уходя от прямого ответа. — Но писал не я. У нас директор весьма умен.
Я ткнул пальцем в бумагу, перехватывая инициативу.
— Смотрите сюда. Гальванические и слесарные мастерские. Мы не просто клепаем табуретки. Часть прибыли идет на окупаемость приюта, а часть на личные счета воспитанников. Девочки на кухне не просто котлы драят, а учатся кулинарии по-настоящему. На лето мы запланирован выезд на свою дачу, хотим устроить огороды, самостоятельно выращивать продукты для приюта.
Дорошевич снова впился глазами в текст, его губы беззвучно шевелились. Чехов, наоборот, откинулся на спинку стула, задумчиво барабаня пальцами по столу.
— Это же совершенно новый подход, — наконец прервал тишину Антон Павлович. В его басе зазвучало неподдельное уважение. — Не казенная богадельня, плодящая иждивенцев, а трудовая коммуна в духе передовых европейских идей.
— Песталоцци! Роберт Оуэн! — взорвался Дорошевич, спрыгивая со стола. Он начал нервно мерить шагами крохотную каморку. — Это же здравая идея! Если такое получится осуществить, нужно тиражировать повсеместно!
— Идеи хорошие, — скромно кивнул я, натягивая личину благородного посланника. — И все это держится исключительно на порядочности нашего Владимира Феофилактовича. Но, господа… Идеями сыт не будешь.
Пора было переходить к грязной части марлезонского балета.
— Мы разослали прожект сильным мира сего. Тем самым, что так любят позировать в ваших газетах в роли спасителей отечества. — Мой голос стал сухим и жестким. — Купец Хромов. Барон фон Шталь. Княгиня Белозерская.
Дорошевич остановился, вопросительно вскинув брови.
— И что же благодетели? — с легкой иронией спросил Чехов.
— Отвернулись, как от прокаженных, — я сцепил руки в замок. — Даже не ответили. Наверно их репутация бы пострадала!
Я подался вперед, понизив голос до доверительного шепота.
— Знаете, Антон Павлович, почему барон фон Шталь не ответил? Потому что он нищий. Вся его показная роскошь мыльный пузырь. Весь в карточных долгах, а отдавать нечем, зато как распинается в столичном комитете по общественной нравственности. А сам тайно содержит молоденькую балерину из кордебалета на Офицерской. Купец Хромов, тоже то еще поборник нравственности, имеет две тайные квартиры, куда ему привозят совсем юных девочек. Он их там поит шампанским прямо из туфелек, и чем заканчивается сами понимаете. Не институтки Княгиня Белозерская на прошлой неделе в глубокой тайне заложила фамильное серебро и жемчуг ростовщикам на Гороховой. Спасает своего недросля в гвардии, чтобы его оттуда не поперли с позором.
Чехов удивленно приоткрыл рот, а глаза Дорошевича стали размером с два медных пятака.
— Откуда… откуда у тебя эти сведения? — хрипло выдавил Влас Михайлович.
— Мир тесен, а прислуга болтлива, — отрезал я. — Но это всё мелочи, господа. Настоящая проблема в другом.
Я сделал паузу.
— Пока эти святоши трясутся над своей репутацией, генерал Зарубин решил действовать.
— Который жандарм? — нахмурился Чехов.
— Он самый. Генерал не просто не дал ни копейки. Он хочет закрыть приют к чертовой матери, видите ли, не по уставу там ходим. Не по уставу живем. Зарубин уже сколотил комиссию и готов сотню детей вышвырнуть на мороз прямо сейчас. Раскидать по казенным клоповникам.
— Да как же так⁈ — Дорошевич побледнел от ярости, его кулаки сжались. — Это же… Губить такое начинание! Разве это по-христиански⁈
Даже невозмутимый Чехов потемнел лицом. Его челюсти плотно сжались, он явственным образом закипал от возмущения.
— И знаете, кто единственная встала на нашу защиту? — Я сделал голос чуть тише, добавив в него трагизма. — Та самая Анна Францевна, которую смешали с грязью.
Журналисты замерли.
— Но даже раздавленная и униженная, он единственная пришла к нам. Она готова продать последнее, чтобы профинансировать приют и спасти детей. Единственная святая душа, что несмотря на всю боль и унижение, готова что-то делать.
Чехов и Дорошевич переглянулись.
— Но давайте смотреть правде в глаза. Куда этой одинокой и затравленной женщине с кучкой сирот тягаться с жандармским генералом и его связями? Зарубин сотрет нас в порошок. Нас раздавят, господа, а общество будет просто смотреть… Если только за нас не вступится пресса.