Глава 16

Глава 16

После моей пламенной речи повисла тишина.

Я ждал.

Первым очнулся Дорошевич. Влажный блеск искреннего возмущения в его глазах быстро сменился прищуром газетной ищейки. Влас Михайлович скрестил руки на груди, грузно опираясь спиной о дверной косяк.

— Красиво, юноша. Прямо как по писаному. Угнетенные сироты, злой жандарм, святая мученица. Но давай-ка сбавим пафос. Если все так серьезно, почему прислали тебя? Почему ваш хваленый директор сам пороги не обивает? Или эта ваша… раздавленная горем? С чего нам вообще верить?

Чехов промолчал, но чуть склонил голову набок.

Чего-то такого я и ожидал.

Нужна правда, но не вся!

— Анна Францевна прессе не верит от слова совсем. Вы же сами ее в газетах с дерьмом смешали, — ответил я, глядя прямо в глаза Дорошевичу. — Директор сутками из приюта не вылезает, пытаясь удержать этот тонущий корабль на плаву. А я здесь, потому что у меня язык подвешен. Я там по хозяйственной части помогаю, и это моя инициатива.

— И все же? — мягко, но настойчиво вставил Чехов. — В чем ваш мотив? Вы не похожи на восторженного альтруиста.

Бинго. Антон Павлович зрел в корень.

Я криво, невесело усмехнулся.

— Мой мотив, Антон Павлович, прост. Я защищаю себя и свой кусок хлеба. Документов у меня нет. И если приют закроют, вероятно, и не будет. Если генерал Зарубин закроет приют и выгонит нас на мороз, мне светит в лучшем случае Сибирь за бродяжничество, а в худшем — смерть под забором в первой же подворотне. По возрасту меня в другой приют уже не возьмут, перерос я этот возраст. Так что спасаю свою шкуру, господа. И шкуры остальных заодно.

Дорошевич удовлетворенно хмыкнул. Чехов задумчиво кивнул, признавая достойный мотив.

— Не верите моим словам? Ваше право. — Я бросил им вызов, переходя в наступление. — Проверьте. Потрясите своих информаторов. А дня эдак через четыре милости прошу к нам в приют. Сами своими глазами увидите сирот.

Влас Михайлович тут же сделал охотничью стойку.

— А чего это именно через четыре дня? — с ехидным прищуром процедил репортер, пытаясь поймать меня на слове. — Чтобы вы успели там полы с мылом вымыть, сопли вытереть и показуху устроить? Плавали, знаем!

Я посмотрел на него с удивлением, как на полного дурака.

— Влас Михайлович, ну вы как ребенок, ей-богу, — вздохнул я. — Во-первых, нам нужно уговорить купца Прянишникова присутствовать. Он человек торговый, гильдейский, у него время по минутам расписано. Его заранее приглашать надо, чтобы он вам лично рассказал, что видел, когда посетил приют впервые. А во-вторых…

Я выдержал театральную паузу.

— … Анна Францевна. Напоминаю, ваши коллеги так ее в прессе прополоскали, что она газетчиков на пушечный выстрел к себе не подпустит. Мне нужно время, чтобы ее уговорить. Убедить, что вы не очередные стервятники, а достойные люди, которым можно верить. На это уйдет пара дней, не меньше.

Журналисты переглянулись. Придраться было не к чему.

— Резонно, — наконец подал голос Чехов, поднимаясь со стула. — Четыре дня — достаточный срок, чтобы мы могли навести справки по вашим… сплетням.

— Добро. — Дорошевич хлопнул ладонью по столу, и его глаза снова загорелись азартом. — Мы проверим ваши слова.

— Тогда до встречи, господа. — Я коротко кивнул, направляясь к выходу.

Уже взявшись за медную ручку двери, я услышал за спиной голос Дорошевича, в котором теперь звучало не только предвкушение грандиозного скандала. Оставив господ журналистов в каморке, я шагнул обратно в суету зала.

Вырвавшись из прокуренной, гудящей редакции на улицу, я первым делом с наслаждением втянул воздух.

— Фух…

Куда теперь? Митрич, поди, по городу бегает, корчмой занимается и строителей ищет.

К Рябому? Ему еще пару дней надо дать помариноваться, пусть дойдет до кондиции.

Остается только Паланто.

Я зашагал по обледенелому тротуару, кутаясь в пальто.

И уже на подходе к нужному дому в голове щелкнуло, что заявляться с пустыми руками как-то неправильно. А в это время тем более. Как говорится, моветон и потеря лица.

Оглянувшись по сторонам, я заприметил пекарню и через минуту ввалился в нее. Прикупил сдобы и вышел, бережно прижимая к груди пухлый бумажный кулек с булочками.

В дверь я постучал уверенно, но открыли мне не сразу. Послышались торопливые шаги, звякнула цепочка.

На пороге стояла Мари. В простом домашнем платье, с перепачканными мукой пальцами и выбившейся из прически светлой прядью. Увидев меня, она буквально застыла с приоткрытым ртом. А в следующую секунду залилась такой густой краской, что хоть прикуривай, после чего сняла цепочку и распахнула дверь.

— Арсений… — выдохнула она, судорожно комкая в руках край передника. Ее глаза радостно заблестели, но тут же сменились девичьим укором: — А мы вас так ждали… Вы совсем пропали. Дедушка уже думал, что случилось страшное.

Твою мать. Я вдруг почувствовал себя неуклюжим восьмиклассником.

— Дела, Мари, — пробормотал я, неловко переминаясь на месте. Сунул ей в руки горячий кулек. — Вот, к чаю захватил.

Она просияла. Осторожно прижала кулек к груди, а потом вдруг оглянулась и, приблизившись почти вплотную, горячо зашептала:

— Дедушка… он завязал! Совсем! Бутылки выкинул. Только… — Она нервно сглотнула, в ее глазах мелькнул испуг. — Он теперь такой страшный бывает. То кричит из-за упавшей ложки, то плачет сидит. Руки ходуном ходят. Я его иногда прямо боюсь…

Я понимающе хмыкнул. Старику сейчас так крутит ливер, что врагу не пожелаешь.

— Это нормально, Мари. Организм яда требует. — Я ободряюще коснулся ее плеча, отчего девушка снова вздрогнула и покраснела. — Держится. Поите его сладким чаем, отпустит.

И Мари провела меня в мастерскую. Паланто ссутулившись сидел за верстаком. Выглядел старик паршиво: кожа приобрела желтушный оттенок, под глазами залегли черные мешки, а лоб блестел от холодной испарины. Но взгляд был трезвым.

— А, Арсений! — Он нервно дернулся при моем появлении. Попытался изобразить светскую улыбку, но губы лишь жалко дрогнули.

Трясущимися руками француз выдвинул ящик и выложил на сукно бархатный мешочек.

— Смотрите. Я лишь часть успел сделать. Еще почти половина лома лежит.

Я развязал тесемки.

Золото превратилось в простенькие, но увесистые гладкие кольца, серьги и толстые цепочки. Никаких вензелей и изысков.

Паланто нервно облизал губы.

— У меня… есть мысль. Вы понесете это торговцам. Вас там обдерут как липку. Дадут треть цены.

Он сглотнул, подаваясь вперед:

— Я могу сам сдать этот товар в ювелирные. Они возьмут как мои изделия. Дадут куда больше. Но… — его пальцы вцепились в край стола, — я возьму свою долю. Десятую часть.

— Договорились. — Я подвинул ему мешочек.

Старик судорожно выдохнул, на его лице появилось колоссальное облегчение.

— Но у меня к вам еще один заказ.

— Слушаю!

— Мне нужен цианид. Достанете?

— О, это пустяки! Через пару дней приходите, — отмахнулся ювелир.

— И стальной пуансон.

Я наклонился к нему.

— Чекан. Восемьдесят четвертая проба, двуглавый орел, инициалы какого-нибудь мастера. Ну и парочку иностранных, для солидности. Французские лилии или английского льва.

Паланто поперхнулся воздухом. Его глаза округлились.

— M-monsieur… — пролепетал он, вжимаясь в спинку стула. — Это… Это же… Вы с ума сошли⁈

— Я никогда не схожу с ума. Это все будет хорошо оплачено. А откуда оно появилось, поди разбери.

Наконец старик обреченно закрыл лицо руками и глухо простонал:

— Хорошо… Дьявол вас дери, мсье Арсений. Я сделаю.

На этой оптимистичной ноте нас позвали к столу.

Чаепитие превратилось в изощренную пытку.

Мари суетилась вокруг стола, как заведенная. Она поставила передо мной самую красивую чашку, пододвинула блюдце с булочкой.

Девушка то заливалась краской, утыкаясь взглядом в скатерть, то вдруг вскидывала глаза и смотрела на меня так… Что я едва не давился чаем.

«Твою мать. Она реально втюрилась. И что мне с этим делать⁈ Ей шестнадцать! У нас все было проще: купил коктейль, пригласил на медляк. Получил либо по морде, либо номер телефона. А тут? Улыбнешься не так — все! Обязан жениться! А мне с Паланто отношения портить нельзя».

Девушка потянулась за вареньем, и ее пальцы как бы случайно скользнули по моей руке. Мари резко отдернула кисть, ойкнула и снова покраснела.

Все. Мои нервы дали сбой.

— Ох, господи! — Я громко хлопнул себя по коленям, отставляя недопитый чай, и резко вскочил. Стул жалобно скрипнул. — Время-то! Время!

— Арсений, вы уже уходите? — Мари растерянно захлопала ресницами, в ее голосе прозвучало такое искреннее разочарование, что мне стало почти стыдно.

— Пора, Мари! Увы, дела! Простите.

Не слушая вежливых протестов француза, я пулей вылетел в коридор. Скомкано попрощался и выскочил, прыгая по ступеням через одну.

Только оказавшись на улице, я смог нормально выдохнуть. Выжил. С журналистами договорился, клеймо заказал, от малолетней невесты сбежал. День определенно был прожит не зря.

Обратный путь до приюта пролетел незаметно. Стоило мне юркнуть на лестницу черного хода, как морозный уличный воздух тут же сменился знакомыми запахами.

На чердаке я скинул пальто, а кобуру спрятал под матрас и спустился в приют.

Первым делом я завернул на кухню. Оттуда пахло едой: наваристым мясным бульоном и печеным луком. Даша, разрумянившаяся от жара плиты, радостно кивнула мне, утирая лоб тыльной стороной руки.

— Привезли! — шепнула она. — Мука, крупа, мясо. Пир горой устроим!

— Умница. — Я по-хозяйски оглядел кухню и двинулся дальше.

В коридоре второго этажа меня перехватила Варя. Она выглядела уставшей, на пальцах виднелись свежие следы от игольных уколов, но глаза горели гордостью.

— Арсений! Мы почти закончили. — Она потянула меня за рукав к приоткрытой двери класса, где аккуратными стопками лежали добротно пошитые брюки и пальто. — Готовы за пиджаки браться, девчонки руку набили. Только вот сукно на исходе и нитки тоже.

— О как. — Я кивнул, мысленно ставя галочку. — Ткань будет и нитки тоже. Работайте, Варвара.

И, оглядевшись еще раз, вышел и направился к кабинету директора.

Он сидел за столом, устало массируя виски.

— Владимир Феофилактович, у меня две новости, — с ходу начал я, закрывая за собой дверь. — Начнем с хорошей. Карантин кончится через два дня. Нужно будет сразу закупить провизию и дрова.

Учитель истово, с глубоким облегчением перекрестился, возведя глаза к закопченному потолку.

— Слава создателю… Я уж думал, не доживем. А вторая?

— А вторая потребует от вас мужества. Через четыре дня к нам нагрянет пресса. Будут писать о нас большую, красивую статью.

Феофилактович поперхнулся воздухом.

— П-пресса⁈ Сюда⁈ — Он побледнел. Лицо перекосило от ужаса перед публичностью. — Арсений, окстись! Мы же не готовы! Они же нас на смех поднимут, ославят на весь Петербург! А там и генерал. Закроют. Точно закроют, а меня в Сибирь.

— Отставить панику. — Я оперся ладонями о стол, нависая над директором. — Позовем купца Прянишникова для солидности. Я лично уговорю Анну Францевну приехать. Может, кто из церковных иерархов будет. Покажем класс Варвары и что сделали девочки. А порядок мы наведем. У нас столько рабочих рук.

Директор судорожно выдохнул, достал платок и промокнул испарину.

— Анна Францевна… — пробормотал он, и вдруг его лицо озарилось робкой улыбкой. — Арсений, а ведь она нам денег выделила! Ну, тогда, я и забыл совсем. Триста рублей! Я уже и в книгу их внес, как пожертвование от председательницы.

— Владимир Феофилактович, вы гений, — искренне похвалил я, заставив его удивленно моргнуть. — А теперь слушайте меня внимательно. Доставайте свою книгу. И прямо сейчас впишите туда же все те деньги, что я приносил вам раньше. До копейки.

— Но… как же? — растерялся он.

— Напишите, что это все — пожертвования от Анны Францевны. Мы должны показать, что только она помогала, а еще пару раз можете записать, что вы самолично вносили деньги. Поняли?

Он сглотнул и кивнул.

Оставив его корпеть над цифрами, я устроил обход. Шел по-хозяйски, придирчиво подмечая косяки. Тут подкрасить, тут отмыть грязь. К визиту прессы приют должен выглядеть бедно, но чистенько.

Финальной точкой маршрута стал подвал.

Костя сидел у верстака, а когда увидел меня, его лицо озарилось абсолютно безумной улыбкой.

Он молча протянул мне предмет.

Я взял его двумя пальцами и поднес к тусклому свету лампы. Это была обычная ложка, подобной я здесь баланду хлебал. Но сейчас она сияла благородным металлом. Покрытие легло идеально ровно, без единого пузырька или проплешины. Я с силой потер край ногтем, затем поскреб. Серебро держалось намертво.

— Блеск, — вынес я вердикт, взвешивая изделие в руке. — Ювелирная работа, профессор. Вот это мы и будем гнать на продажу. Скоро заимеем клеймо и начнем.

Студент гордо поправил очки, едва не лопаясь от самодовольства.

Немного посидев с ним, обсуждая перспективы, я отправился на чердак.

Буржуйки мерно гудели, пожирая дрова и разгоняя холод.

Кот, Васян, Упырь и Шмыга со спицей сидели кругом, внимательно глядя на меня. Рядом устроился Яська, а чуть в стороне, словно стесняясь, Грачик.

В центре выступал Бяшка.

— На Апрашке сейчас люто, — рассказывал он, шмыгая носом и потирая ежик волос. — Места хлебные все поделены. Я у Суконной линии договорится пытася о месте то. Но, Сеня, тебе идти надо. Ты солидный, меня-то знают, смеются только. Городовому еще полтину дать надо будет, чтобы не смотрел в нашу сторону, и другим тоже.

Дождавшись, пока Бяшка закончит, я кивнул.

— Молодец, — негромко произнес я, подаваясь вперед. — Отдохнули, пора и дела ладить. А теперь слушайте внимательно, что будем делать завтра.