Глава 24

Глава 24

Тудук-тудук-тудук, — сердце отбивало оглушительный марш.

Воздух внезапно стал густым, я попытался сглотнуть, и едва смог протолкнуть воздух в легкие. Дышать было тяжело.

— Я же говорил! — торжествующий рев Зарубина резанул по ушам. Генерал едва не пустился в пляс от восторга. — Подлог! Кругом ложь! Ни одному слову верить нельзя! Наказать мерзавца!

Старый жандарм победно взмахнул тростью.

Но впереди выросла изящная фигура в темном платье. Анна Францевна не знала правды. Однако карать своих она могла только сама.

— Это мой воспитанник! — рявкнула вдова ледяным тоном. — И как его воспитывать — я сама разберусь! Если виноват — накажу так, как вам, генерал, и не снилось. Но трогать его я вам не позволю!

Тудук-тудук-тудук.

Колени предательски задрожали, грозя подогнуться прямо сейчас. Я попытался разлепить губы, чтобы выдать хоть какую-то связную отговорку, но язык отказался повиноваться. Из горла вырвался лишь сиплый, жалкий выдох.

Разрастающийся скандал прервал глухой удар.

Отец Орнатский ударил ногой по половице и шагнул вперед, нависая надо мной.

— Ложь — от лукавого, — прогремел священник, легко перекрывая гвалт. — Говори правду, чадо. Без утайки. Как было дело?

Дарья Ивановна Прянишникова испуганно ахнула, намертво вцепившись в рукав мужа. Сам купец нахмурился.

Акулы пера замерли. Влас Дорошевич и Антон Чехов даже перестали дышать.

Сердце отбивало глухой, болезненный ритм: тудук-тудук-тудук .

Дышать приходилось через раз.

— Шел от вас, Анна Францевна, — хрипло начал я, глядя прямо на вдову. Сил на эмоции не осталось. — Вышел. Метель стеной, извозчиков нет. Конки нет. Пошел пешком. На мосту через Фонтанку баба стояла. С кульком. Она и швырнула сверток вниз, прямо за перила. А в полете — плач. Я за ним, под мост. Там на снегу и…

Извозчик не выдержал. Простодушный мужик рванул на груди ворот тулупа и горячо, со слезой в голосе перебил меня:

— Истинный крест, господа! Он же считай в одной рубахе ко мне в сани запрыгнул! Пальтишком своим ребеночка укутал, чтоб не померзло и не померло дитё! Сам синий весь был, колотился! Думал, не довезу, помрет мальчонка прям у меня!

Зарубин понял, что все идет не туда.

— А почему в околоток не сдал⁈ — брызгая слюной, взревел генерал на весь коридор. — Зачем подлог в казенных бумагах устроили, мерзавцы⁈

Тудук… тудук…

Серые пятна перед глазами слились в сплошное мутное пятно. Пришлось намертво вцепиться в дверной косяк, чтобы не рухнуть под ноги комиссии.

— Какой околоток в такую пургу? — Я выплюнул эти слова со злостью. — Я дороги не видел, спросить не у кого. Притащил домой. В приют. Куда же еще? Нюрка тут, выкормила. Спасла. А в бумаги вписали, потому что смотр на носу. Я за нее в ответе. Куда ее теперь, такую маленькую?

Генерал готов был разразиться новой тирадой, но тут выступил Зембицкий.

Хирург сделал уверенный шаг вперед, плечом оттесняя председателя комиссии.

— Юноша еле на ногах стоит. Сами поглядите: мертвенная бледность, ледяная испарина, глаза красные. Он хрипит, а не говорит. Сложнейшее переохлаждение. Это абсолютное чудо, что он вообще жив остался, — холодно осадил его доктор.

Слова врача вбили последний гвоздь в гроб обвинений и крышка захлопнулась.

В наступившей звенящей тишине Антон Павлович медленно стянул с переносицы пенсне. Писатель, повидавший на своем веку немало человеческой грязи и боли, смотрел на меня со смесью глубокого уважения.

— Мальчишка замерзает насмерть ради брошенной души, — вполголоса, но так, чтобы услышали все, произнес Дорошевич. — Пока чиновники рыщут в казенных бумагах, чтобы его выгнать из приюта.

Журналист бросил на Зарубина уничтожающий взгляд. Это был даже не разгром. Это был готовый заголовок передовицы.

Дарья Ивановна Прянишникова громко всхлипнула и принялась промокать глаза кружевным платком, растроганная историей. Федор Пантелеич угрюмо сопел, поддерживая жену под локоть, и уже смотрел на генерала как на врага народа.

Отец Философ Орнатский, расправив широкие плечи, торжественно поднял руку.

— Истинно христианский подвиг, — раскатисто провозгласил священник, осеняя меня крестным знамением. — Бог всё видит, чадо. И дела твои праведные вознаградит.

Старый жандарм скривился, понимая: любой наезд на приют или лично на меня прямо сейчас выставит его бесчеловечным чудовищем.

На фоне этого, извозчик суетливо переступил с ноги на ногу. Осознав, что влез в какие-то высокие господские разборки, окончательно стушевался. Он судорожно скомкал свою шапку и виновато попятился к дверям.

— Не вовремя я, да? — пробормотал он, кланяясь. — Вы уж простите Христа ради, не признал… Пойду-ка я, пожалуй, господа хорошие…

Он развернулся.

Тудук…

Я всё же заставил себя разлепить непослушные губы. Слишком многое этот мужик для меня сделал, чтобы просто так дать ему уйти.

— Стой… — прохрипел я, превозмогая накатившую слабость.

Извозчик замер и обернулся.

— Как… как звать-то тебя, дядька? — язык заплетался, слова выходили смазанными, пьяными. — Заходи, проведать-то. И где… где найти? Я ж тебе за проезд… так и не отдал…

Мужик растерянно заморгал, а потом вдруг тепло, по-отечески улыбнулся.

— Степан я, барин. Степан с Песков… А долг-то… да какой там долг, Господь с тобой. Живи главное…

Тудук…

Я пошатнулся.

— Держать строй, юноша, — негромко скомандовал над ухом Зембицкий, поддерживая меня.

Анна Францевна, мгновенно выступила вперед. Лицо тайной советницы выражало идеальный баланс строгой добродетели и материнского всепрощения.

— Какое безрассудство, — покачала головой вдова, хотя в ее глазах плясали торжествующие искры. — Владимир Феофилактович, немедленно внесите девочку в списки. Я прослежу за ее судьбой и, возможно, позже переведу в личные воспитанницы.

Затем она повернулась ко мне.

— Но ваш поступок не отменяет того факта, что вы бессовестно солгали мне. За самоуправство и обман назначаю вам наказание, Арсений. Неделя без сладкого.

У меня едва не вырвался истерический смешок, но горло выдало лишь хрип. Страшная кара.

— Сладкого⁈ — Зарубин аж поперхнулся воздухом, багровея от бессильной ярости. Старый жандарм с силой ударил тростью в пол. — Выпороть мерзавца на конюшне! До кровавых соплей вот стоящее наказание для сопливца! Бумаги еще не проверили, они всё покажут!

— Уймите гордыню, генерал! — грохнул в ответ бас отца Орнатского.

Священник навис надо мной. Его взгляд был тяжелым.

— Спасение невинной души — высшее благо и христианский долг, — веско произнес протоиерей. — За сие деяние Господь простит тебе многое, чадо. Но ложь остается ложью, даже во спасение. Накладываю на тебя епитимью: десять дней кряду, утром и вечером, читать Отче наш. Без утайки и с чистым сердцем. Понял ли?

Я медленно кивнул.

— Ему в постель надо, — вдруг вмешался Чехов, с тревогой вглядываясь в мое бледное лицо. Писатель обернулся к директору. — Юноша сейчас упадет. Распорядитесь отвести его в лазарет.

Тудук… тудук… Ноги действительно казались ватными, а язык едва ворочался во рту, но отступать было нельзя. Если я сейчас уйду, Зарубин отыграется на директоре или найдет какой способ докопаться.

— Никак нет, — мой язык заплетался, выдавая смазанную речь, но я упрямо вздернул подбородок. — Нормально… себя чувствую. Ваше превосходительство, осмотр еще не закончен. Там дальше… учебные классы.

Зембицкий, всё еще поддерживающий меня за локоть, скептически хмыкнул. Доктор переглянулся со стоящим чуть поодаль городовым врачом из свиты комиссии.

— Пусть идет, — негромко произнес Зембицкий, чуть ослабляя хватку, но оставаясь в опасной близости. — Сразу после обхода мы с коллегой осмотрим этого… упрямца. Лично.

Процессия медленно двинулась дальше по коридору, направляясь к учебным классам. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью.

Тудук-тудук-тудук .

Двери распахнулись, впуская комиссию в нашу швейную мастерскую. Здесь царило деловитое жужжание. Девочки в чистых платьях склонились над машинками Зингер, ловко пропуская под иглами отрезы ткани. Руководила процессом Варя.

Отец Философ благостно закивал, оглядывая светлую комнату.

— Богоугодный труд, — прогудел протоиерей. — В труде и смирении душа девичья очищается от скверны.

Влас Дорошевич тут же оказался рядом со швеями. Журналист с неподдельным интересом разглядывал блестящие механизмы.

— Позвольте полюбопытствовать, — обратился он к Варе, делая быструю пометку в блокноте. — Аппараты весьма мудреные, дорогие. Как же вы, юные барышни их освоили?

Варя сработала безупречно. Она скромно потупила взор, поправила выбившуюся из-под косынки прядь, но ответила грамотно и без запинки:

— Так мы по инструкции, барин. Читать обучены. Да и нужда заставит — и не такому выучишься, чтобы хлеб свой честно зарабатывать.

Дарья Ивановна Прянишникова всплеснула руками.

— Ах, какие умницы! — защебетала купчиха, умиленно разглядывая ровные строчки на ткани. — Федя, ты погляди, какая работа! Золотые ручки у сироток!

Но Зарубин не сдавался. Генерал, мрачнее тучи бродивший между столами, внезапно остановился и ухватил грубыми пальцами край разложенной ткани. Глаз у старого жандарма был наметан.

— А это что такое? — произнес он щурясь. — Сукно-то первосортное! Откуда такая роскошь?

Тудук… тудук…

Я заставил себя сделать полшага вперед.

— Наследие… прошлого управляющего, ваше превосходительство, — слова выходили хриплыми, с тяжелыми, рваными паузами. — От сбежавшего Мирона осталось. В кладовых нашли. Откуда он это взял… нам неведомо.

Я сглотнул слюну, и упрямо продолжил:

— Добру пропадать не дело. Вот девочки и шьют. Сошьем, продадим… а на выручку купим ткань попроще. И новые машинки.

Зарубин скрипнул зубами.

Все грехи и неучтенные богатства легко списывались на вороватого предшественника, которого уже и след простыл. Пойди найди и спроси.

Дарья Ивановна тем временем уже по-матерински гладила Варю по плечу.

— Я у вас партию рубах закажу! — безапелляционно заявила супруга купца. — Для приказчиков своих. И цену дам хорошую, не обижу!

Процессия уже собиралась покинуть помещение, когда отец Философ остановился.

— Труды девиц зело похвальны, — прогудел протоиерей, обращаясь к Владимиру Феофилактовичу. — А что же отроки? Праздность — мать всех пороков. Какому мужскому ремеслу сироты обучаются?

Директор суетливо поправил пенсне.

— Всенепременно, батюшка! Мы как раз думали об этом и пытались. Но пока ничего не вышло. Извольте осмотреть цокольный этаж, увидите все сами.

— В подвалы, значит? — оживился жандарм. — Ну, ведите, сударь. Поглядим, что вы там по темным углам прячете!

Генерал ринулся вперед, чеканя шаг.

Лестница в подвал показалась мне спуском в преисподнюю.

Тудук… тудук…

Ступени плыли перед глазами, сливаясь в грязное серое месиво.

В полумраке подвала комиссия наткнулась на остатки гальванической мастерской.

Зарубин, радостно встрепенулся. Старый жандарм почуял кровь.

— Ага! — торжествующе взревел генерал, тыча тростью в пустой чан. — Бомбы делали⁈ Революционеров растите, сударыня⁈ Химия, провода! Никак покушение готовили!

Анна Францевна напряглась.

И тут на сцену вышел Владимир Феофилактович с нашими заготовками.

— Что вы говорите, ваше превосходительство! Какие бомбы? — возмущенно и с достоинством отчеканил учитель, гневно поправляя пенсне. — Исключительно ремесленное обучение по закону! Желали открыть гальваническую мастерскую. Но как только я вник в процесс, то лично его остановил. Яды, вредные испарения! Дети могут отравиться!

Директор сделал паузу, обводя суровым взглядом комиссию.

— Весны ждем. Построим отдельную мастерскую во дворе, по всем правилам. И работать сироты будут исключительно под присмотром квалифицированного мастера. Здоровье воспитанников превыше всего!

Тудук… тудук… тудук…

Легкие горели огнем.

— Анна Францевна… святая женщина, — прохрипел я. Дыхание со свистом вырывалось из груди. — Столько планов… На днях мастера лудильщика… Нашли. Уговариваем к нам прийти. Мастерскую сделать…

Я сглотнул.

Пресса тут же придвинулась ближе.

— А летом… дачу арендуем. Чтобы сиротам… и такой труд показать. Как сложно растить. Скотина, огород… на свежем воздухе. Чтобы честными людьми выросли.

Чехов глубоко и уважительно кивнул. Дорошевич что-то черкнул в блокноте.

В коридоре нас уже дожидалась вышедшая из кабинета канцелярская бригада.

Константин выглядел так, словно его только что сняли с креста. Лицо его приобрело землистый оттенок, правый глаз отбивал чечетку, а пальцы, вцепившиеся в лацканы пиджака, были перемазаны чернилами. Но за его спиной непоколебимой скалой возвышалась надзирательница Анна Петровна.

Пристав, педантично протерев стеклышки пенсне, вытянулся перед председателем комиссии.

— Докладываю, ваше превосходительство. Отчетность в порядке.

— Проведите полную проверку имущества! Откройте каждый сундук! — глянул на него генерал.

Пристав виновато развел руками, но в его глазах мелькнуло мстительное удовольствие.

— Никак невозможно-с. Для полной описи и изъятия требуется официальное разрешение или по суду. А ваших полномочий… лица, пребывающего в почетной отставке… для столь радикальных мер, увы, недостаточно.

Генерал скрипнул зубами. Бюрократическая машина, которую он сам же и натравил на приют, равнодушно переехала его собственные амбиции.

Проверка потянулась дальше.

Тудук… тудук…

Я переставлял ноги на упрямстве.

В заброшенной молельне было пыльно и неуютно. Отец Философ недовольно покачал головой, оглядываясь.

— Негоже, — строго произнес протоиерей. — Дом без молитвы — что тело без души. Но видя ваши истинно христианские дела… прощаю сие упущение. На днях же подыщу вам толкового батюшку. Наведет здесь порядок.

Делегация вернулась обратно в вестибюль.

— Ждите разгромную для некоторых чинуш статью через три дня. И триумфальную для вашего заведения, — пожимая руку Владимиру Феофилактовичу, уверенно заявил Дорошевич.

Чехов молча, но невероятно уважительно кивнул мне на прощание.

— Завтра же обоз с мукой и крупой пришлю! — громогласно пообещал купец Прянишников, уводя свою расчувствовавшуюся супругу к каретам. — И сукна нормального для девчат!

Зарубин не прощался. Генерал молча, тяжело ступая, вышел за порог. Его спина казалась сгорбленной, а свита спешила убраться следом.

Двери с тяжелым стуком закрылись.

В холле остались только свои. И доктор Зембицкий, который, как и обещал, никуда не ушел.

Я сделал тяжелый, судорожный выдох. Воздух со свистом покинул легкие, и вместе с ним ушли последние крохи сил.

Анна Францевна медленно повернулась ко мне. С лица тайной советницы слетела маска елейной попечительницы. Глаза сузились.

— А вот теперь, молодой человек, — процедила она, чеканя каждый слог, — мы с вами поговорим предельно серьез…

Тудук…

Колени окончательно подогнулись. Ноги отказались держать вес тела. И пол полетел прямо в лицо.

Последнее, что успел выхватить разум перед тем, как погрузиться в темноту — как Анна Францевна испуганно ахнула, а Зембицкий бросился ко мне.