Глава 23

Глава 23

Тудук-тудук-тудук , — сердце колотилось на износ.

Дубовые створки с грохотом распахнулись, впуская морозный воздух.

Генерал Зарубин переступил порог, с силой впечатав набалдашник трости в половицы. Грузная фигура в распахнутой шинели, лицо налито дурной кровью, седые бакенбарды топорщатся. Следом втянулась свита: пристав педантично поправляющий пенсне, сгорбленный делопроизводитель и здоровенный городовой с моржовыми усами, а еще священник.

Секундой позже в дверях возникла Анна Францевна, шагнула следом за комиссией, всем своим видом демонстрируя кто здесь хозяйка.

Владимир Феофилактович окончательно побледнел. Учитель судорожно пытался выдавить слова приветствия.

Председатель комиссии проигнорировал директора. Взгляд старого служаки намертво впился в Анну Францевну. Зарубин пошел в атаку с ходу, прямо посреди коридора.

— Вы позорите имя покойного мужа, сударыня! — рявкнул он. — Развели здесь рассадник заразы и малолетних каторжан! И не надейтесь, что вы спасете эту богадельню от закрытия. Решение принято!

Тайная советница замерла. Тонкие пальцы до хруста сжали меховую муфту, на скулах проступили белые пятна. Лицо сохранило каменное выражение.

Ноги послушно сделали шаг вперед, задвигая оцепеневшего директора за спину.

— Вы точно генерал, раз так с дамой разговариваете? — Мой голос прозвучал с хрипотцой, разрезая повисшую тишину. — Вдову-то обидеть может каждый.

Зарубин осекся. Багровый цвет лица резко сменился сизым. Трость взмыла вверх, указывая прямо мне в грудь.

— Выпороть мерзавца! — взревел он, брызгая слюной. — Прямо здесь!

Усатый детина покосился на генерала и шагнул вперед.

Однако Анна Францевна оказалась быстрее.

Резким шагом она отсекла меня от блюстителя порядка. В этот миг в ней проступила аристократическая гордость.

— Только пальцем тронь моего воспитанника в Сибирь пешком пойдешь! — отчеканила она. Её голос звенел сталью. — Ты на кого покуситься вздумал?

Городовой споткнулся прямо посреди холла. Одно дело — забить сиротку, и совершенно другое — поднять руку на официального подопечного дворянки. Верзила скосил глаза на начальство.

Зарубин тяжело задышал, понимая, что такой вариант не прокатит. Генерал подался вперед, нависая надо мной.

— Запомни, щенок, — процедил он сквозь зубы. — Тебя ни одно военное училище Империи на порог не пустит. Я уж позабочусь.

Вот уж на что так на военную карьеру было плевать. Я бы даже сказал в плюс, теперь уж Анна Францевна меня туда точно не засунет.

Я равнодушно пожал плечами, и промолчал.

Со двора послышался новый шум и в вестибюль ввалилась вторая волна гостей, окончательно ломая генеральский напор.

Первым, тяжело опираясь на посох, вошел отец Философ Орнатский. Его монументальная фигура в черной рясе мгновенно заставила комиссию мелко закреститься и отступить. Следом, стряхивая снег с пальто, зашли Влас Дорошевич и Антон Чехов. Влас уже на ходу доставал блокнот, а Чехов цепко щурился сквозь пенсне осматриваясь.

Замыкал шествие хирург Зембицкий, и чета Прянишниковых — Федор Пантелеич в бобровой шубе и его сияющая Дарья Ивановна.

Зарубин замер, прикусив язык. Одно дело — разносить вдову и директора, и совсем другое — рычать в присутствии высшего духовного авторитета и столичных акул пера.

— Какая… представительная делегация, — выдавил генерал, натягивая на лицо маску вежливости.

Владимир Феофилактович, почувствовав поддержку, засуетился, рассыпаясь в приветствиях. Пока гости обменивались поклонами, Дорошевич ловко отделился от группы и оказался рядом со мной.

— Подтвердилось всё, — шепнул он, едва шевеля губами. — И наложницы Хромова и остальное. Здесь мы, как и договаривались.

Репортер на секунду замолк, подозрительно оглядывая мой бледный фасад, а затем добавил с легким укором:

— Только что же ты, малец, про свинку-то промолчал? Рискованно играешь.

Пришлось лишь развести руками.

— Т удук-тудук-тудук , — сердце продолжало бешено колотиться.

Я промолчал, говорить было трудно — горло пересохло.

В этот момент Зембицкий, проигнорировав общие разговоры, подошел вплотную. Его взгляд, скользнул по мне.

— Эк вас разобрало, ассистент, — зычно произнес доктор. — Простыли что ли? Сгорите ведь.

Он коротко, почти незаметно для окружающих, сжал мое запястье сухими, жесткими пальцами.

— Держись, Арсений. Спектакль только начинается, а главного героя выносить со сцены раньше финала дурной тон.

Я лишь кивнул, чувствуя, как рубашка прилипла к спине.

— Прошу господ в залу, — окрепшим голосом объявил Владимир Феофилактович, указывая на распахнутые двери в учебные классы.

— Довольно! — рявкнул Зарубин, с силой ударив тростью в пол. — Где ваша отчетность, сударь? Гроссбухи, ведомости! Немедленно!

Владимир Феофилактович вздрогнул, словно от пощечины. Тонкие пальцы судорожно поправили пенсне.

— Извольте… Ваше превосходительство, — выдавил учитель, указывая дрожащей рукой вглубь коридора. — Прошу в мой кабинет. Все бумаги подготовлены.

Генерал, не удостоив его кивком, ринулся вперед. Свита чиновников потянулась следом. Замыкала процессию Анна Францевна, сохраняя невозмутимость.

Пришлось стиснуть челюсти и зашагать за ними.

— Т удук-тудук-тудук , — звуки сердцебиения отдавались в висках.

Кабинет директора мгновенно переполнился.

— Выворачивайте всё! — приказал он. — Приходные книги, списки, траты!

Владимир Феофилактович попытался что-то лепетать, но слова застряли у него в горле. Действовать предстояло мне.

Шагнув к столу, я придвинул к генералу увесистый главный гроссбух. Тяжелый кожаный переплет глухо стукнул по столешнице.

— Извольте ознакомиться. — Перевернув страницу, указал на свежие, едва подсохшие чернила. — Приют находится на полном финансовом попечении тайной советницы Адельсон.

Старый жандарм склонился над книгой. Седые брови поползли вверх. Увидев вписанные суммы и четкие должности, Зарубин скрипнул зубами. Бюрократическая броня оказалась крепкой.

— Филькина грамота! — процедил он, резко отстраняясь от стола. — Господин пристав!

Полицейский чин тут же вынырнул из-за спины начальства.

— Поднять отчетность за год! — скомандовал председатель, указывая тростью на стопку папок. — Каждую копейку проверить. Переверните тут всё вверх дном!

Пристав кивнул с постной миной. За его плечом уже горбился делопроизводитель, раскладывая бланки и готовя перо.

Скользнув взглядом по лицам присутствующих, я зацепился за побледневшего Константина. Бывший студент жался к стене.

— Константин, — окликнул химика, не повышая голоса.

Парень вздрогнул.

— Вы, как человек образованный, останетесь здесь. — Встретившись с ним взглядом, мысленно передал предельно ясный приказ: не трусить. — Поможете господам инспекторам с описью. Ускорите процесс.

Для надежности требовался еще один страж.

— Анна Петровна.

Суховатая надзирательница с плотно сжатыми губами выступила вперед. Женщина прекрасно понимала расстановку сил.

— Присмотрите за порядком. Дабы господа, проверяющие ни в чем, не нуждались и казенные бумаги случайно не перепутали.

Пристав лишь с улыбкой покосился на меня. А вот писарь нервно дернул щекой. Ему совершенно не улыбалось копаться в цифрах под перекрестным прицелом суровой надзирательницы и студента. Он открыл рот для возмущения, но осекся. Ведь мы были в приюте, и здесь была его хозяйка, которая быстро могла его заткнуть.

Оставив канцеляристов, процессия наконец вырвалась из тесного кабинета. В коридоре стало значительно легче дышать.

Владимир Феофилактович скомкано стер испарину со лба и указал рукой вперед:

— Прошу, господа. Извольте осмотреть мужское отделение.

Двинулись плотной группой. Влас Дорошевич, поигрывая неизменным карандашом, хищно покосился в мою сторону.

— А вы, юноша, отчего не в строю с прочими сиротками? — ехидно поинтересовался репортер. — Никак зазнались?

Директор поспешно встрял, спасая положение:

— Арсений официально утвержден в должности старшего воспитанника-надзирателя. Он моя правая рука в хозяйственных вопросах.

Акула пера уважительно хмыкнул, делая короткую пометку в блокноте.

Двери дортуара распахнулись. Внутри царил образцовый порядок.

Парни выстроились вдоль заправленных коек. Чистые рубахи, тщательно прилизанные вихры. И ни единого звука. Каждая физиономия выражала абсолютное, безмятежное счастье — за щеками у мальчишек перекатывались леденцы.

Антон Павлович Чехов одобрительно кивнул, оглядывая замершую шеренгу.

— Поразительная дисциплина, — негромко заметил писатель. — Никакой удручающей казенщины. Лица светлые, сытые.

Зарубин злобно дернулся, тяжело шагая вдоль строя. Генерал выискивал хоть малейший повод для расправы. Однако пацаны смотрели на инспекторов преданно и усердно посасывали сладости.

Сердце в груди внезапно споткнулось и сорвалось в бешеный галоп: тудук-тудук-тудук .

Отец Орнатский благостно улыбнулся и поднял крест, намереваясь благословить сирот.

В этот момент строй дрогнул. Один из бузотеров, стоявший во втором ряду, внезапно сделал шаг вперед. Парень набрал полную грудь воздуха, явно собираясь вывалить высшему духовенству всю правду о здешних порядках.

Стоящий рядом Кот отреагировал молниеносно.

Короткий, тычок кулаком под дых.

Предатель согнулся пополам. Весь набранный воздух со свистом вышел. Кот мгновенно перехватил его под мышки, незаметно зажимая ладонью рот, и расплылся в широкой, идиотской улыбке.

— Ой, батюшка, простите великодушно! — заголосил он на весь дортуар. — Занедужил дружок! Пойдем-ка, братец, до ветру!

Кот развернул захрипевшего бузотера и поволок его в сторону уборной. Со стороны это выглядело как искренняя забота о захворавшем товарище.

Дорошевич сочувственно поцокал языком. Священник широким жестом перекрестил удаляющиеся спины.

— Бывает, — философски заметил Зембицкий, пряча усмешку в усы. — Детские желудки они такие.

Инцидент с занедужившим исчерпал себя, оставив у прессы лишь благостное впечатление о товарищеской заботе. Процессия покинула мужскую половину. С кухни, потянуло густым ароматом свежего хлеба. Этот запах сработал безотказно, потянув делегацию за собой.

Переставлять ноги становилось всё труднее. Сердце колотилось все сильнее: тудук-тудук-тудук . Стиснув зубы до скрежета, пришлось собрать остатки воли в кулак, чтобы не отставать от чеканящего шаг Зарубина.

Генерал лично распахнул тяжелую дверь кухни, едва не сорвав створку с петель. Старый жандарм явно рассчитывал застать здесь привычную для казенных домов изнанку.

Вместо этого проверяющие уткнулись в стену тепла и абсолютную, почти картинную благопристойность.

У раскаленной плиты орудовала Даша. Девушка в белоснежном фартуке уверенно командовала стайкой девчонок. На выскобленных добела столах стыли румяные пироги. В огромном котле булькал наваристый бульон. Всё выглядело невероятно сытно и по-домашнему.

Антон Павлович Чехов выдвинулся вперед. Писатель повел носом, оценивая запахи, и внимательно посмотрел на кухарку сквозь стекла пенсне.

— Скажи-ка, милая, — мягко, но с въедливой ноткой поинтересовался он. — Не слишком ли тяжел такой жаркий труд для юных дев? И откуда у сиротского заведения столь щедрые запасы на пироги? Казна ведь, как известно, скудна.

Даша сработала безупречно. Девушка кротко опустила густые ресницы, пряча покрасневшие от жара руки под передник.

— Труд нам в радость, барин, — певуче ответила она, идеально отыгрывая роль. — К честному ремеслу приучаемся, дабы хорошими хозяйками стать и в люди выйти. А мука да мясо… так это всё по милости добрых людей. Анна Францевна нас не оставляет попечением, дай ей Бог здоровья.

Отец Философ Орнатский, возвышающийся за спинами газетчиков, растроганно прижал ладонь к массивному кресту. Для протоиерея хлопочущая у печи сирота стала живым воплощением добродетели, трудящейся во благо ближних.

Величественно шагнув вперед, священник поднял руку.

— Благословенны труды ваши, чада, — раскатистым басом произнес он, осеняя широким крестным знамением Дашу и кухонную утварь. — В смирении и честной работе кроется спасение.

Стоящий у дверного косяка Дорошевич хищно усмехнулся. Карандаш репортера заскользил по блокноту.

— Какая фактура, господа, — язвительно прокомментировал журналист. — Сироты пекут хлеб, пока чиновники пекут доносы.

Председатель комиссии поперхнулся воздухом. Лицо Зарубина налилось свежей порцией дурной крови, скулы свело судорогой, однако ответить он не посмел. Генерал лишь передернул плечами и молча развернулся к выходу.

Взгляд генерала зацепился за массивный замок, висящий на двери кладовой. Он подобрался. Уж там то наверняка можно развернуться. Раз под замком, значит прячут чего-то.

— Немедленно открыть! — рявкнул старый служака, указывая на створку набалдашником трости.

Тудук-тудук-тудук , — сердце продолжало выбивать безжалостный ритм.

Губы пересохли, но на них проступила мстительная усмешка.

Вперед неуклюже выкатился Ипатьич. Старик захлопал себя по бокам необъятного тулупа, закатил глаза и принялся громко причитать:

— Ой, батюшки светы! Ваше превосходительство! Бес попутал, дыра в кармане, а память-то совсем девичья стала! Куды ж я его сунул, ключ-то окаянный⁈

Ипатьич устроил перед высокими гостями настоящий балаган. Он суетливо копошился, выворачивал подкладку наизнанку, крестился и охал.

Зарубин побагровел от ярости.

— Ломайте замок, мерзавцы! — заорал он на вытянувшегося по струнке городового. — Вы мне зубы заговариваете!

Однако акулы пера откровенно веселились. Дорошевич прятал смешок в кулак, наблюдая за колоритным дедом. Чехов деликатно тронул генерала за рукав шинели.

— Помилуйте, — интеллигентно попросил писатель. — Не пугайте старика до смерти. Дайте человеку минуту.

Наконец Ипатьич издал торжествующий вопль и победно выудил огромный ключ прямо из голенища стоптанного сапога. Железный язычок со скрежетом провернулся в скважине. Тяжелая дверь поддалась, открывая нутро кладовой.

Внутри царил безупречный порядок. Ровными рядами стояли мешки с мукой, высились холщовые кули с крупой, а на кованом крюке висел внушительный свиной окорок.

Задумка сработала идеально. Проверяющие настолько увлеклись балаганом Ипатьича и придирчивым досмотром провианта, что ни одному не пришло в голову поднять глаза выше, к лестнице на чердак.

Покинув кладовую, процессия неспешно двинулась по коридору.

Тудук-тудук-тудук, — сердце загнанно стучало.

С трудом удерживая равновесие, пришлось немного отстать и опереться плечом о холодную стену.

Навстречу инспекторам, прямо из-за угла, вынырнула Нюрка. Одной рукой она придерживала медный кувшин, а другой бережно прижимала к груди пуховый сверток. Наткнувшись на расшитые мундиры, молодая женщина испуганно ахнула и вжалась в штукатурку.

Зарубин отреагировал как гончая на свежий след.

— Это еще что за табор⁈ — рявкнул председатель комиссии, тыча тростью в сторону кормилицы. — Посторонние бабы в казенном учреждении? Младенец⁈ У вас по уставу прием только с шести лет! Нарушение!

Владимир Феофилактович открыл было рот, но слова предсказуемо застряли у него в горле. Вступать в бой пришлось мне. Оттолкнувшись от стены, я шагнул в круг света от окон.

— Никаких посторонних, ваше превосходительство, — голос прозвучал глухо, но твердо. — Перед вами официально оформленная штатная кормилица. А в свертке — подкидыш.

Генерал осекся.

— Нашли на ступенях в самую метель, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Замерзала насмерть. Сжалились, взяли на обеспечение. А тут и Нюрка подвернулась. Она недавно свое дитя потеряла, от горя сохла, вот и взяла на себя заботу о сироте. Расходы и статус зафиксированы в бумагах, который сейчас как раз проверяет господин пристав.

Дорошевич мгновенно подобрался. Репортер нутром почуял хороший материал. Чехов поправил пенсне и уважительно кивнул, признавая в этом поступке деятельное, реальное милосердие.

Анна Францевна плавно приблизилась к Нюрке. Тайная советница откинула край пухового платка и мягко коснулась пальцами крошечной щеки.

— Бедная крошка, — тихо произнесла вдова.

Стоящая рядом чета купцов Прянишниковых дружно закивала. Дарья Ивановна умиленно прижала руки к пышной груди, а Федор Пантелеич солидно кашлянул, явно прикидывая размер пожертвований, которые стоит увеличить.

Вперед величественно выступил отец Орнатский.

— Нарекли ли младенца? — густым басом вопросил протоиерей.

— Марией, батюшка, — пискнула насмерть перепуганная Нюрка.

— А крещена ли раба Божья Мария?

— Никак нет… Не успели еще.

Священник расправил широкие плечи, возвышаясь над комиссией.

— Истинно христианский подвиг совершили вы, чада! — провозгласил Орнатский, осеняя сверток крестным знамением. — Я лично проведу таинство крещения. И отныне заявляю: сие богоугодное заведение находится под моим покровительством!

Словно подтверждая торжественность момента, Маша проснулась. Младенец недовольно сморщил личико и выдал оглушительный, требовательный вопль. Нюрка торопливо поклонилась господам и бросилась прочь по коридору, унося девочку.

Зарубин оказался загнан в угол. Возразить против спасения подкидыша на глазах у акул пера, спонсоров и высшего духовенства означало совершить самоубийство в глазах общества. Старый жандарм побагровел, сжал набалдашник трости до побелевших костяшек, но не проронил ни слова.

Делегация неспешно двинулась дальше по коридору.

Влас Дорошевич и Антон Павлович шли плечом к плечу, вполголоса обсуждали будущие статьи. Отец Философ благостно склонился к Анне Францевне, интересуясь планами обустройства. Чета Прянишниковых ловила каждое слово священника.

Зарубин вышагивал мрачнее грозовой тучи, а его подпевалы старались не отсвечивать.

Зембицкий же откровенно наслаждался развернувшимся театром абсурда, периодически бросая в мою сторону оценивающие взгляды. Доктор прекрасно видел картину целиком.

Впереди замаячила нелепая фигура. Из-за суеты в приют беспрепятственно забрел мужик в грубом овчинном тулупе. Незваный гость топтался посреди вестибюля, нервно комкая в заскорузлых пальцах засаленную шапку, и растерянно озирался.

Владимир Феофилактович нахмурился, выступая вперед.

— Вы чего-то хотели любезный? — поинтересовался директор, загораживая дорогу проверяющим.

Мужик сжался под прицелом десятка глаз.

— Дык… мне бы начальство какое… — сбивчиво забормотал он, переступая с ноги на ногу. Он неуклюже поклонился господам. — Спросить бы… Я ж намедни парнишку сюда вез. Прямо в самую метель лютую! Смотрю — без польта бежит, замерзает всклянь. Аж сам белый весь! А в руках кулечек орущий держит, с младенчиком. Он польто-то свое снял да ребятенка укутал, чтоб не померло дитё по дороге…

Мужик тяжело вздохнул и перекрестился.

— Вот я с утра нынче в церковь сходил, свечку за здравие их поставил. Переживаю сил нет. Ну как, выжил ребятенок-то? Да и парень сам как? А то весь белый был, не помер бы!

В коридоре повисла тишина.

Анна Францевна, совершенно не знавшая про реальное происхождение Маши, искренне и громко возмутилась:

— В санях? О каком парне вы говорите, любезный?

Мужик растерянно заморгал и его взгляд споткнулся о мое лицо. Физиономия извозчика мгновенно разгладилась, озарившись простодушной радостью. И он уверенно ткнул скомканной шапкой прямо в меня.

— Да вот же, барыня! Он самый! Я ж его с младенцем-то сюда в ночи и привез!