Глава 22

Глава 22

Утро началось с ощущения, что меня заживо варят в котле.

Я разлепил тяжелые веки. Дощатые стропила чердака плыли. Надежда на то, что баня выпарила из меня заразу, сдохла. Организм, выставил счет.

Голова раскалывалась. Меня била дрожь, а кости ломило.

Стиснув зубы, я заставил себя сесть. Мир тут же покачнулся. Я вцепился в топчан, пережидая приступ головокружения.

— Ты как? — Васян с тревогой заглянул мне в лицо. — Сень, ты ж белый весь.

— Нормально, — прохрипел я чужим, треснувшим голосом, с трудом фокусируя на нем мутный взгляд. — Жить буду.

— Уух, — я поднялся. Ноги предательски дрогнули, едва не подогнувшись, но я устоял. Шатаясь, как пьяный, добрел до ведра и зачерпнув воды обеими руками и плеснул в горящее лицо. Вдох-выдох. Холод на мгновение прояснил рассудок. Главное — продержаться сегодня и завтра. А там можно и слечь, молодой организм должен справиться с заразой. Главное тепло и питье, хотя от антибиотиков я бы не отказался.

Парни переглядывались и с тревогой поглядывали на меня. Даже Яська язык в задницу запихал со своими шутками.

Спустившись на кухню, я едва не споткнулся на пороге. Парни расселись так же за стол.

Пацаны хмуро жевали кашу, но при этом каждый с нескрываемой гордостью поправлял на рукаве повязку дежурного. Им явно нравилась эта игра во власть и порядок.

Даша, бросив на меня взгляд полный тревоги, молча сунула мне в руки огромную кружку дымящегося морса с медом. Я обхватил кружку и начал вливать в себя этот кисло-сладкий кипяток. На кашу поглядывал с отвращением, есть не хотелось.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге возник запыхавшийся Ипатьич, сжимая в руках метлу.

— Арсений! Сенька! — завопил он дурным голосом. — Там это… фараоны пожаловали! Околоточный во дворе топчется, директора кличет! Злой как собака, только что не лает!

Я медленно со стуком поставил кружку на стол.

Выйдя на крыльцо, я вцепился в деревянный столбик перил, чтобы не упасть. Ипатьич семенил следом, нервно озираясь.

Посреди расчищенного двора возвышался околоточный надзиратель, тот самый, что был в комиссии Зарубина.

— Ну и где ваше начальство, старый ты пень? — рявкнул он на Ипатьича, пуская изо рта облака пара. — Чего копаетесь⁈ Ты кого привел? А этот…

— Занят директор. Я за него, старший, — ровно произнес я, отлепляясь от перил и делая шаг вперед. Голос прозвучал хрипло, но твердо. — С чем пожаловали?

Околоточный смерил меня презрительным взглядом.

— Господин пристав велели кланяться. Завтра поутру ждите гостей. Сам генерал Зарубин изволит прибыть с проверочной комиссией. В этот раз никакая болезнь вас не спасет. Бывайте!

Он развернулся и зашагал к калитке.

Я прикрыл глаза, пережидая новую волну тошноты. Пристав отработал свою взятку. Быстро он решил, проведать нас. А может и поп тот к нему сбегал, что у Орнатского меня видел. Вот и результат, на лице.

— Ипатьич, — выдохнул я, не открывая глаз. — Двор чтоб блестел. Я к директору.

Зайдя в его кабинет, он пил чай, сидя за столом.

— Доброе утро, Владимир Феофилактович, — прохрипел я. — Крепитесь завтра еще гости пожалуют.

— И кого же нам ждать? — нервно хмыкнул. — Неужто самого генерал-губернатора. Я уже ничем не удивлюсь, — он хихикнул.

Мда уж…

— Генерал… уж точно, будет, — буркнул я. Зарубин завтра припрется с комиссией. Срок вышел вот и… — развел я руками.

— Комиссия… — пробормотал он, схватившись за воротник. — Арсений у нас тут… младенец неучтенный в лазарете! Кормилица посторонняя! Помимо всего. Если увидят грудное дитя это же новый скандал! У нас и так все на волоске. Закроют, точно закроют, — выдохнул он.

— Владимир Феофилактович, — я устало привалился головой к холодной стене. Жар накатывал волнами. — Мы в России живем, как ни как. Бумаги надо, чтобы соответствовали.

Я подался вперед.

— Если в бумагах всё сойдется, то он хоть зубы все искрошит без толку будет, с поддержкой Анны Францевны, церкви и прессы, а значит и общества. Доставайте книги. Живо. И пишите задним числом.

Директор что-то пробурчал себе под нос и похоже даже матерное, растет. Он вытащил гроссбух.

— Пункт первый, — начал я, массируя пульсирующие виски. — Принять на казенное обеспечение подкидыша, младенца женского пола, нареченную Марией. Обоснование: была подкинута в приют. Пусть генерал попробует оспорить.

Владимир Феофилактович судорожно сглотнул, но записал.

— Пункт второй. Принять в штат Нюрку, узнайте, как там ее да оформить. С окладом в двадцать рублей. Всё, она больше не посторонняя.

Я перевел дух.

— И по мне, кажется в прошлый раз меня вашим помощником назначили, вот и сейчас надо, чтобы все по чести было.

— Арсений… — директор замялся, покусывая губу. — В тех бумагах, что мы готовили ранее, ведь самоуправство было. Да и пойми… ты же еще не выпустился! Ты воспитанник! Нельзя так. Должность то официальная!

— Значит, — процедил я, борясь с желанием закрыть глаза и просто пойти спать. — Пишите так: Старший воспитанник-надзиратель'

Владимир Феофилактович удивленно моргнул.

— Это в рамках наших нововведений и самоуправления. Это придаст мне вес в глазах гостей и комиссии. Это объяснит, почему я говорил Орнатским и другими. Я должен иметь право говорить и быть рядом, а не стоять в шеренге с воспитанниками. Пишите!

Директор тяжело вздохнул, обмакнул перо в чернильницу и торопливо заскрипел по бумаге.

Выйдя из директорского кабинета, я тяжело привалился спиной к закрытой двери. Бумаги — это отлично. Но Зарубин жандарм пойдет вынюхивать. Он будет искать грязь, чтобы ткнуть в нее. А Орнатский наверняка сунется в молельню. Да и борзописцы не усидят на месте.

Я резко обернулся и распахнул дверь обратно в кабинет.

— За мной, господин директор. Пойдемте поглядим кой чего интересного.

Вытащив его в коридор, я хрипло крикнул: — Упырь! Кот! Живо в подвал и Костю туда же!

Через минуту мы уже спускались в подвал.

Едва переступив порог, Владимир Феофилактович врос в пол. Он побледнел, сравнявшись цветом со мной, и судорожно схватился за сердце.

— Батюшки светы… — просипел он, в ужасе глядя на алхимическое великолепие. — Арсений… это же…

— Ничего особенного, всего лишь думали запустить гальванику, — мрачно подтвердил я шатаясь. — Вон то, вон то и вон то на чердак. И химикаты все как и заготовки. Убрать надо лишнее, а то нас всех запишут в народовольцы. Бомбисты-террористы, потом будут орать что на батюшку-царя покушались!

Кот с Упырем мгновенно принялись за дело. Костя только что подошедший, переминался с ноги на ногу.

— Сень, — Костя понизил голос. Его лицо выражало крайнюю степень паники. — Тут такое дело… Я же должен был в околотке отметиться. Я же адрес сменил, теперь при приюте живу.

Я скривился.

— Зачем в околоток? — не понял я.

— Так я это… из неблагонадежных, — Костя виновато отвел глаза, комкая в руках край сюртука. — За участие в студенческих сходках из университета турнули. За мной негласный надзор. Я же рассказывал.

«Вот же ж», — я себя чуть по лицу не хлопнул. «Он ведь действительно говорил, а я и забыл».

— Слушай сюда, студент, — я схватил его за лацкан, притянув к себе. — Завтра ты благочестивый юноша. Если комиссия спросит: отучился два курса, взял время, чтобы посвятить себя богоугодному делу — обучению сирот. Потом восстановишься. В околоток пойдем потом. Понял?

— П-понял, — сглотнул Костя.

— А с подвалом что скажем? Тут же столы останутся, въевшийся запах…

— А с подвалом скажем правду, но правильную, — я мстительно усмехнулся и перевел взгляд на всё еще бледного директора. — Запоминайте, Владимир Феофилактович. Это ваш час. Вы хотели организовать здесь передовую ремесленную мастерскую. Но! Как мудрый и заботливый педагог, вы вовремя поняли, что работа требует опасных веществ и от того опасное это занятие. И вы лично строжайше запретили подвергать сирот опасности!

Учитель удивленно заморгал. Лицо начало медленно светлеть.

— Ждем весны, — закончил я мысль. — Чтобы по всем правилам отстроить мастерскую на улице.

Оставив Костю контролировать разбор лаборатории, я потащился в классы к Варе.

Варя, с заколотыми на затылке волосами, командовала девчонками. На столах возвышались стопки одежды. Добротные пальто, штаны.

— Варь, — я тяжело опустился на ближайший табурет. — Половину этого добра — в мешки и на чердак.

— Сень, ты чего? — Варя всплеснула руками. — А что показывать будем, тогда?

— Вы покажете, — я устало потер горящие глаза. — Оставьте ровно столько, чтобы доказать, что вы умеете шить. Пару готовых вещей, немного кроя. Если увидят эти горы одежды, первый вопрос будет: откуда у сирот такие деньги на сукно и где его взяли? Вот что бы не было такого и спрячем, а остального будет достаточно. А вы завтра сидите тише воды, ниже травы. Шейте скромно, глазки в пол.

Варя сначала нахмурилась и даже набрала воздуха, чтобы начать спорить. Но потом сдулась.

— Вы пока все сложите, я парней пришлю, они унесут.

Я выполз во двор, где Ипатьич яростно скреб лопатой снег, расчищая дорожки.

— Ипатьич! — позвал я, чувствуя, что голос окончательно садится. — Иди сюда.

Старик подошел.

— На кладовую завтра замок повесить надо.

— Зачем это? А жрать-то завтра из чего варить?

— На завтра продукты отложим на кухню с вечера. Коли попросят открыть, откроем и покажем, что там продуктами все завалено, а ключ только у тебя. Главное, что на чердак не полезут. Ну покочевряжишься маленько.

Ипатьич прищурился, в его глазах мелькнула озорная хитринка.

— Ключ потерял, ваше превосходительство! Бес попутал, дырка в кармане, а память девичья! — заголосил старик, мгновенно и с явным удовольствием входя в роль слабоумного дворника.

— Шикарный вид, — я слабо улыбнулся. — Только недолго, а то сломают.

Меня качнуло. Если бы не стена, в которую я вовремя впечатался плечом, лежать бы мне сейчас лицом в сугробе. Васян, вышедший за мной крепко подхватил меня под руку. И потащил обратно в приют.

На кухне стоял такой гвалт, что пришлось завернуть туда.

Вместо катастрофы я обнаружил на пороге вчерашнего знакомого. Терентий, муж Нюрки, топтался у входа, не решаясь пройти дальше. Он держал холщовый узелок с пожитками жены. Он хмуро, исподлобья озирал полы и снующих туда-сюда мальчишек.

Услышав мужа, Нюрка сначала выглянула, и тут же выскочила из лазарета.

— Тиша! Пришел! — она потянула его за грубый рукав тулупа. — Иди, иди сюда, погляди, как мы устроились!

Терентий, неуклюже, прошел за ней в лазарет. Я медленно двинулся следом, а сзади топал Васян.

Нюрка с гордостью, как величайшую драгоценность, демонстрировала мужу чистую койку, застеленную свежим бельем, теплую печку и сопящую в корзинке Машу, которая дрыхла, забавно причмокивая.

Терентий растерянно моргал. Он положил узелок — там виднелись пара заношенных, но чистых рубах, теплый пуховый платок и какие-то мелкие бабьи пожитки — на край кровати. Мужик видел, что в лазарете тепло, светло, а жену не обижают.

Я сглотнул, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях, и негромко, но веско произнес:

— За бабу свою не переживай, Терентий. Никто ее здесь не обидит. Слово даю.

Мужик вздрогнул, обернулся ко мне. Вчерашней агрессии в нем не осталось и следа. Он стянул с головы засаленный картуз и, глядя на меня с уважением, солидно кивнул.

— Вижу, барин. Спасибо на добром слове. Пусть работает. Я тогда в воскресенье наведаюсь.

Проводив взглядом Терентия, я отлип от косяка и позвал Владимира Феофилактовича, который как раз поднялся из подвала.

— Владимир Феофилактович, — прохрипел я. — Нам нужен праздничный обед завтра.

— Обед? — директор нервно поправил пенсне. — Арсений! Не закупали мы ничего для праздника. Я же не могу сам на рынок бежать, мне документы к комиссии готовить надо!

— И я не ходок, — я криво усмехнулся, утирая пот со лба. — Значит, отправим делегацию. Надо бы список.

Директор крякнув залез в карман и вытащил лист и огрызок карандаша.

— Муки, — начал перечислять я. — Окорок свиной, побольше. Чай, сахар колотый, яиц, масла коровьего у Даши может еще чего спросить, готовить то она будет. И запишите отдельно: два фунта леденцов-горошков. Самых ярких.

— Леденцы? Зачем? Это же баловство! — искренне возмутился старик.

— Затем, — жестко отрезал я, — что завтра у всех мелких пацанов рожи должны быть абсолютно довольные. Чтобы фотографы Дорошевича это засняли. Счастливое детство, Владимир Феофилактович. Оно стоит всего два фунта леденцов.

Я повернул гудящую голову и нашел взглядом Кота.

— Кот! Берешь Васяна, запрягаете телегу. С вами идут Спица и Упырь. Деньги выделит директор. Купите всё по списку, и мухой обратно. Чтобы ни с кем не сцепляться, никуда не встревать. Головой отвечаешь.

Кот серьезно кивнул, и потер еще не сошедший синяк. Схватив список, он свистнул парней, и вся четверка сорвалась во двор запрягать лошаденку.

А на кухне тем временем разворачивался хаос. Воздух густел от жара печи. Даша, закатав рукава по самые локти, уже яростно вымешивала в огромной деревянной кадушке тесто для завтрашних пирогов — муку наскребли по сусекам из остатков. Мелкие пацаны с визгом носились с ведрами, таская воду. Яська, высунув язык от усердия, тер кирпичной крошкой пузатый медный самовар, доводя его бока до ослепительного, зеркального блеска.

У раскаленной плиты пристроился Ипатьич греясь. Раскуривая вонючую папироску, травил какую-то байку, заставляя девчонок прыскать от смеха в передники.

Это был уже не мрачный казенный дом. Это была семья, которая готовилась встречать гостей и защищать свой дом.

Я сидел посреди этого шумного, теплого круговорота жизни, чувствуя, как сознание медленно уплывает в лихорадочный туман. Голоса сливались в гул, запахи свежего хлеба били в нос.

К вечеру кухонный хаос улегся, сменившись густым, сытным ароматом свежей выпечки и заготовленного для завтрашних щей наваристого бульона. Вернулись парни с закупками. Пока Васян со Спицей таскали мешки в кладовую которую Ипатьич уже заботливо запер на гигантский ржавый замок, Кот подошел ко мне.

Я сидел на табурете, обхватив голову руками.

— Сень, вот, — Кот выложил передо мной на стол несколько бумажных пакетиков. — В аптеку заскочил на обратном пути. Аптекарь, немец пузатый, зуб давал, что на ноги поставит. Сказал, там хинин и какой-то антифебрин. Говорит, мертвого поднимет, только жрать надо по одному порошку и запивать обильно.

— Добро, — я сгреб пакетики дрожащими пальцами. — Так, слушай мою команду по ночевке. Нюрку с мелкой переселили, я иду в лазарет. Вы же идете в дортуар, там уже постелили. Кладовка заперта и ходу на чердак нет.

— Все отдыхайте, — и я тяжело поднялся поплёлся в лазарет.

Добравшись до лазарета, я рухнул на жесткую койку. Сил раздеваться просто не было. Через пару минут в дверях неуверенно переступил с ноги на ногу Владимир Феофилактович. А за ним маячили парни, заглядывая в лазарет.

— Арсений… ты совсем плох, — он с тревогой посмотрел на мое блестящее от пота лицо.

— До завтра не помру, — я с трудом сел. — Слушайте меня внимательно, Владимир Феофилактович.

Директор тяжко вздохнул.

— Завтра вы отец родной для этих сирот. Улыбаемся приветливо, но с достоинством. Суем им прямо в лицо гроссбух с оформленным подкидышем и моим статусом помощника. Если Зарубин попытается давить или кричать — не тушуйтесь, кивайте на Анну Францевну. Про подвал говорим четко. Вы абсолютно чисты по бумагам, Владимир Феофилактович. Никакой паники перед генеральскими эполетами. Остальных боятся не стоит, да и Анна Францевна поможет. Поняли?

— П-понял, Арсений. Буду держать лицо, — он судорожно поправил пенсне.

— Идите отдыхать. Завтра тяжелый день.

Когда директор ушел, я подозвал к себе парней, так как кое-что упустил.

Васян, Упырь и Кот со Спицей зашли в лазарет и плотно прикрыли за собой дверь.

— Парни, у нас есть слабое звено, — я обвел их потемневшим, тяжелым взглядом. — Вспомните тех бузотеров, которые про околоточного то орали.

— Мы узнали кто Сень, орал, — выдохнул Васян.

— Трогать пока не стали, ты сам вроде хотел, — нахмурился Кот.

— Вот и славно. Завтра рядом с этими крикунами. Тенью за ними ходите. Если хоть одна падла попытается открыть пасть…

Я подался вперед, чувствуя, как слова режут пересохшее горло:

— Бить коротко, под дых. Затыкать рот и волочь в туалет. Скажете комиссии — переел сладкого с непривычки, беднягу тошнит. Чтобы пискнуть не успели. Головой отвечаете.

— Сделаем Пришлый. Не пискнут, — хищно, в один голос ответили пацаны.

— Всё. И принесите морса что ли. Мне там Даша наварила.

Когда Спица принес морс, я проглотил один из аптечных порошков, запил его и провалился в тяжелое, вязкое забытье, полное бредовых теней и кошмаров.

Утро ударило по мозгам гулким звоном приютского колокола.

Я открыл глаза. Лучше не стало. Стало хуже. Одежда насквозь промокла. Каждое движение отзывалось дикой болью в суставах. Тело кричало о пощаде и требовало покоя.

Я еле как привстал. Взгляд упал на бумажные пакетики с лекарством на тумбочке.

Дрожащими пальцами я надорвал сразу два пакета и высыпал горький белый порошок прямо в рот. Запил остатками морса.

Реакция последовала минут через десять. Сердце вдруг споткнулось, а затем сорвалось в бешеный, барабанный ритм.

Тудук-тудук-тудук .

Прошиб пот, но вместе с этим… боль отошла на задний план.

Разум прояснился. Меня слегка потряхивало, но я мог стоять.

Спустя двадцать минут я вышел в коридор.

Приют гудел. Девчонки в чистых фартуках. Пацаны, умытые и причесанные, с выданными леденцами за щекой, довольные.

Я видел, как Васян ненавязчиво, но железной хваткой приобнял за плечи одного и что-то ласково шепча ему на ухо. Тот стоял бледный.

Потом прошел завтрак, и приют погрузился в ожидание.

Владимир Феофилактович, не находил себе места, меря шагами коридор.

С улицы, сквозь толстые дубовые створки, донесся отчетливый хруст снега, фырканье лошадей и скрип полозьев. Сразу нескольких экипажей. Тяжелые шаги застучали по крыльцу. Гости прибыли.

Час настал.