Глава 21

Глава 21

— Сука! Тварь! — взорвался я, несясь к мосту скачками. — Чтоб ты сдохла, мразь!

Подбежав, глянул вниз, в темноту. Там слышался плач, тонкий и захлебывающийся.

Я бросился вдоль ограды к гранитному спуску. Вот он, проем. Широкие каменные ступени, ведущие к воде, превратились в ледяную горку.

Я прыгнул на первую ступеньку и поскользнулся.

Ноги взлетели в воздух. Я рухнул и полетел кубарем вниз.

— Твоюю-жжж! — вырвалось сквозь зубы, когда я собирал все острые углы. С глухим стуком я вылетел вниз, проехав на животе по льду еще пару метров.

Выплюнув снег вперемешку с кровью из прикушенной губы, я вскочил. Ветер тут гулял и пробирал до костей.

Я замер, прислушиваясь.

Где-то впереди, прямо под темным сводом моста, раздался слабый, прерывистый писк

— Подай голос! Ну же! — заорал я, ломанувшись сквозь сугробы вслепую. — Где ты⁈ Держись, мелкий! Не смей затыкаться!

Взгляд выцепил бесформенный темный комок, лежащий на сугробе.

Пять шагов, и я рухнул рядом на колени. Окоченевшие пальцы рванули завязки старого, платка. Тряпье разошлось.

Внутри лежал младенец. Совсем крошечный. Личико сморщенное, размером с мой кулак. Тонкие губы уже начали приобретать синюшный оттенок. Ребенок почти перестал кричать, только судорожно хватал ртом воздух и слабо шевелил ручонками.

Вот же сука. Родную кровь — как мусор, с моста! Да что бы тебя черти в аду драли не вынимая.

Я вскочил, на ходу срывая с себя пальто.

Оставшись в одном пиджаке и легкой рубашке, я мгновенно почувствовал, как мороз впивается в меня. Зубы непроизвольно лязгнули, отбивая дробь.

Плевать.

— Тише, тише, шкет, — хрипло забормотал я, бережно подхватывая легкое тельце. — Всё, всё. Я здесь. Хрен ты у меня теперь сдохнешь, усек? Поживем еще. Побарахтаемся.

Я плотно, в несколько слоев запеленал ребенка в свое пальто. Подвернул толстые полы так, чтобы ни одна щель не пропускала ветер.

Прижав этот тяжелый шерстяной кокон к груди, я почувствовал, как увесистая кобура в кармане пальто теперь больно бьет меня по ребрам. Ветер с воем ударил в спину. Меня пробила крупная дрожь.

Обратный путь наверх по ледяным гранитным ступеням показался настоящим тестом на прочность.

Ветер швырял в лицо снег и сбивал с ног, норовя столкнуть обратно.

Я полз вверх на чистом упрямстве, прижимая к груди ребятёнка.

Внутри кулька завозились, и младенец снова зашелся плачем. Тонким, сиплым, жалким.

— Орешь… орешь, мелочь пузатая… — стуча зубами так, что едва не откусил себе язык, прохрипел я. — Орешь — значит, живой. Ори! Назло этой суке ори!

Выбравшись на набережную, я завертел головой. Ни-чер-та. Белая муть.

Ребенок надрывался. Его крик разрывал саму душу и придавал злости. Крыша от холода слегка поехала. Чтобы хоть как-то успокоить то ли мелкого, то ли самого себя, я начал петь. Ничего подходящего, вроде колыбельных, в башке не нашлось. Сбиваясь на мат, затянул то что смог:

— Прибыла в Одессу… банда из Аму-у-ра… баю-бай, блядь… В банде были урки… шулера… Спи, мелкий, спи, кому говорю! Мурка, ты мой Муреночек…

Сквозь пелену снега, метрах в двадцати, прямо под тусклым газовым рожком, мелькнул темный силуэт. Лошадиная морда, опущенная к земле.

Я рванул туда, не разбирая дороги.

Влетел в пролетку с грацией слепого носорога. Извозчик, закутанный в тулуп по самые брови, дремал, но от моего прыжка подскочил, вытаращив глаза на полуголого безумца, покрытого ледяной коркой, с каким-то узлом в руках.

— Ты че, паря, белены объелся⁈ — заорал он, хватаясь за кнут. — Пшел вон!

— Гони! — прорычал я, падая на сиденье. — В приют Шаховского! Гони, твою мать!

— Куда прешь⁈ А ну слезай!

— Баба, сука, с моста ребенка выкинула! — перекрывая вой ветра, заорал я, раздвигая полы пальто и показывая ему младенчика. — Выкинула, мразь! Гони, дед, или он сдохнет прямо здесь!

Возница осекся. Он уставился на младенца, затем на меня, синего от холода. Его обветренное, заросшее бородой лицо исказила гримаса ужаса.

— Матерь Божья… — Он истово, размашисто перекрестился. — Иисус Христос… Баба? В канал⁈ Вот же кукушка! Тварь! Родную душу.

Он мгновенно подобрался. Рванул вожжи так, что лошадь всхрапнула и с места взяла в карьер.

— Но-о-о! Пошла, милая, пошла! Выручай! — заорал извозчик, неистово нахлестывая спину лошади.

Мы летели по заснеженному Петербургу. Пролетку заносило на поворотах, колеса подпрыгивали на брусчатке. Меня трясло так, что клацанье челюстей, казалось, перекрывало стук копыт. Сознание начало опасно сужаться в одну темную точку.

Извозчик оглянулся. И начал на ходу стягивать с себя тулуп.

— Накинь, барин! Околеешь же! — крикнул он, протягивая мне ворот.

— Правь! — отрезал я, жестко отмахнувшись. — Не отпускай вожжи! Гони!

Скачка казалась бесконечной, но вдруг пролетка резко вильнула, заскользила юзом и с глухим ударом остановилась.

— Прибыли! Шаховского! — заорал возница.

Я с трудом оторвал окоченевший зад от сиденья. Пальцы правой руки почти не сгибались. Я попытался сунуть руку в карман брюк, чтобы достать хоть какую-то мелочь для оплаты.

Спрыгнувший извозчик и подбежавший ко мне перехватил мою руку.

— Сдурел? — хрипло, но твердо сказал он. — Грех это — за такое деньгу брать. Ты душу невинную спас. Беги давай! Беги, кому говорят!

Я не стал спорить. Коротко, с уважением кивнул ему. Он помог мне спуститься, и перекрестил, забормотав под нос себе молитву.

Я бросился к знакомой калитке, и открыл ее ногой. И тут же влетел во двор.

На крыльце, с папиросой, застыл Ипатьич.

— Сенька⁈ — завопил он дурниной. — Да ты чего⁈ Ногой-то! Не уж то рук нет?

Проигнорировав вопли Ипатьича, я пронесся через двор и распахнув дверь ввалился в приют.

«Куда? Дальше» — мелькнула заторможенная мысль.

На кухню. Там плита и печка.

Я тут же рванул туда, несясь по коридору. Даже Яську чуть не сбил.

Заскочив на кухню, я огляделся. Девчонки, подвязав подолы, усердно драили полы.

При моем появлении щетки замерли.

— Расступись! — рявкнул я, стряхивая с себя куски льда и направляясь к широкому кухонному столу.

Яська заскочил за мной следом и тут же нырнул мне под руку.

— Сень, а ты чего голый? Кого припел-то? Щенка, да? Покажь!

— Брысь отсюда! — я отвесил ему звонкий щелбан, отгоняя от стола. — Скатерть или тряпку чистую, живо!

Я начал аккуратно положил на стол кулек. Окоченевшие пальцы слушались плохо, я дернул край пальто чуть сильнее, чем следовало…

И в этот момент из кармана с глухим, тяжелым стуком вывалилась кобура. Кожаная застежка от удара о столешницу расстегнулась, и рукоять револьвера показалась на белый свет.

Девчонки, забыв про все уставились на огнестрел.

«Сука, старый идиот».

На кухню заскочил Упырь, привлеченный шумом. Я мгновенно, сгреб кобуру с револьвером со стола и сунул её подоспевшему парню прямо в руки. Притянул его за воротник рубахи к себе и прошипел прямо в ухо:

— На чердак. Спрячь.

Упырь сглотнул кивнул и, спрятав оружие за пазуху, бесшумно растворился в коридоре.

Я выдохнул и повернулся обратно к столу. Внимание тут же переключилось на младенца, потому что кулек снова зашелся в крике.

Даша, отмерла первой. Она бросила половую тряпку, мгновенно вымыла руки над лоханью и подскочила к столу.

Вместе с ней мы в четыре руки развернули кулек. И наконец смогли рассмотреть спасеныша. Девочка. Совсем кроха.

— Тихо, тихо, маленькая, — заворковала Даша.

— Ееесть, ххочееет ппооди, — выдал я, отстукивая зубами.

— Молока нет, да и коровье вроде нельзя.

Даша завертела головой и схватив кусок хлеба вырвала оттуда кусок мякиша, она ловко завернула его в чистую тряпку, чуть смочила в теплой воде из чайника и сунула эту импровизированную соску прямо в рот.

Крик оборвался. Ребенок жадно, судорожно вцепился деснами в соску, смешно причмокивая.

— Ой, Господи, синяя-то какая вся! — ахнула одна из девчонок. — Даш, давай я теплой воды в таз налью, обмыть же надо! Вон тряпье какое грязное!

— Од-дур-рела? К-к-какое об-б-бмыть! — рявкнул я. — Она ледяная! Грей сначала! Разотрите её легонько, в сухую фланель замотайте!

И в этот самый момент мелкая засучила ножками и выдала тугую струю прямо на старые пеленки и мое пальто.

Девочки испуганно ойкнули.

А меня вдруг прорвало. Глядя на эту лужу, я сначала хмыкнул, а начал ржать.

— Уух! — просмеялся я. — Жить будет.

— Имя-то ей дать надо, — улыбнулась Даша, споро пеленая розовеющую на глазах девчонку во всё сухое.

Я посмотрел на сморщенное личико, которое умиротворенно сосало хлебную жевку.

— Маша, — не задумываясь ответил я. — Будешь у нас Мария. Маша-Мари. Звучит?

Тело пробила крупная, бесконтрольная дрожь. Мышцы сводило судорогой.

— Сень, ты цего? Ты ж белый весь! — испугался Яська.

— Кота… Спицу… сюда, живо! — выдавил я, хватаясь за стол.

Яська тут же рванул из Кухни, а я переводил дыхание, пока девчата занимались малюткой.

Парни влетели на кухню через полминуты. Я сунул руку в карман обсосанного пальто. Нашарил там и выудил десятирублевку.

Парни переводили взгляд с младенца на меня. Но с расспросами не лезли.

— Слушай сюда, — начал я, стараясь, чтобы зубы не так сильно стучали. — Мухой к местному лавочнику. Выведайте у него или, кто в округе недавно родил. Знает поди. Нам нужна кормилица. Срочно. Обещайте деньги, платим щедро. Чтобы баба с молоком была здесь через час!

Кот серьезно кивнул, пряча деньги.

— И еще, — я поймал его за рукав. — Купи мороженой клюквы. Или брусники. Шиповник, мед. Бегом!

Парни сорвались с места.

На кухню сунул нос Васян.

— Сень, тебя так кондрашка хватит.

— Баня сегодня была? — перебил я его, чувствуя, как перед глазами начинают плыть темные круги.

— Ну да, баню топили.

— Васян… дуй в баню. Проверь угли. Если остались — раздувай всё к херам собачьим! Подкинь дров! Мне нужен кипяток и пар, иначе я завтра сдохну!

— Это я ща, это я мигом! — закивал Васян развернулся и побежал во двор.

Я привалился лопатками к раскаленной кирпичной кладке печи.

А вот Яська и не думал угомоняться. Мелкий бес скакал вокруг стола с искренним любопытством совал свой длинный нос к младенцу.

— Сень, а она чего такая класная тепель? — выдал он, заглядывая под пеленку. — Ты ее у кого спел? У цыган на Сенной выменял?

— Ясь, — прохрипел я. — Еще одна шутка, и я тебя самого в прорубь макну. Будешь там ракам сказки рассказывать.

Мелкий мигом сдулся и отскочил от стола на безопасное расстояние, но глаза всё равно блестели от избытка чувств.

— Понял-понял, молчу, как лыба! — он примирительно поднял ладони.

— Ясь, Владимир Феофилактович домой ушел?

— Не-а! — радостно доложил пацан. — У себя в кабинете сидит.

— Вот и славно… — я криво усмехнулся. — Дуй к нему пулей. Скажи, чтобы сюда шел срочно.

Яська пулей вылетел в коридор, едва не снеся дверной косяк.

Я прикрыл глаза, наслаждаясь покоем и пытаясь отогреться.

Дверь кухни с грохотом распахнулась на пороге возник Владимир Феофилактович. А за его спиной, толкаясь и вытягивая шеи, сгрудилась добрая половина приюта и Ипатьич с вытаращенными глазами.

— Арсений! — голос директора сорвался на петуха, когда он увидел меня, синего, трясущегося у печи, и Дашу, склонившуюся над кухонным столом. — Господи милостивый… Это что же такое⁈

— Младенец, Владимир Феофилактович. Девочка, — простучал я зубами, сильнее вжимаясь лопатками в горячую кирпичную кладку. — Из-под моста на Фонтанке. Какая-то кукушка в метель выкинула.

Учитель побледнел.

— М-младенец⁈ — он в ужасе схватился за лацканы своего сюртука. — Это катастрофа!

— А мне надо было мимо пройти? — прорычал я. — Оставить её там подыхать на льду?

Директор открыл рот, но ответа у него не нашлось.

Ипатьич почесал затылок, крякнул и выдал с какой-то философской укоризной:

— Не, ну а чего? Обычные-то дети, они вечно с улицы щенков шелудивых да котят драных тащат, мамкают с ними… А наш Сеня, глянь-ка, целую людину приволок. Растем!

За спиной Ипатьича кто-то из пацанов прыснул в кулак. Девчонки у стола заулыбались, пряча глаза.

Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, обреченно махнул рукой и на негнущихся ногах подошел к столу. Дрожащими пальцами он поправил сползшее пенсне и заглянул в кулек, где мелкая, смешно причмокивая, наяривала хлебную жевку.

Взгляд директора мгновенно потеплел, плечи опустились.

— Господи… совсем же крошечная, — пробормотал он, осторожно касаясь пальцем. — Замерзла поди.

— Отогреется, никуда не денется, — отрезал я, и отлип от печи и рявкнул на глазеющую толпу в дверях: — А ну, пасти захлопнули и брысь отсюда! Цирк окончен! Вы мне весь теплый воздух выстудили! Рассосались по спальням, живо!

Толпу как ветром сдуло. Ипатьич, деловито кивнув, прикрыл за собой дверь.

Не успела дверь закрыться, она снова отворилась.

В кухню вместе с клубами морозного пара ввалились два сугроба, в которых с трудом угадывались Кот и Спица. Следом за ними порог перешагнула женщина. Лицо серое, бескровное, худую фигуру скрывает дырявая, насквозь промокшая шерстяная шаль. Глаза красные, потухшие, с черными кругами.

А вот замыкал процессию настоящий кряжистый, широкоплечий мужик в засаленном картузе и потертом тулупе. Кулаки — размером с хорошую пивную кружку, костяшки сбиты. Судя по бычьему, тяжелому взгляду, которым он из-под насупленных бровей обвел нашу компанию, мужик пришел лично проверить, в какой такой блудняк тащат его бабу на ночь глядя. И если что — готов был лезть в драку не раздумывая.

— Вот, Сень! — лязгая зубами, доложил Кот, вытряхивая из карманов бумажные кульки на стол. — Нашли! У нее свой младенчик недавно помер, молоко еще есть.

Баба, робко жавшаяся к мужу, вдруг увидела на столе крошечное личико Маши. И всё её смущение как ветром сдуло.

— Ох, Матерь Божья… — ахнула она, на ходу сбрасывая мокрую шаль.

Материнский инстинкт сработал быстрее любых уговоров. Она метнулась к столу, оттеснив девчонок. Иссушенная, тощая баба вдруг преобразилась — бережно подхватила пищащий кулек на руки и, совершенно не стесняясь присутствующих мужиков, торопливо распахнула ворот, доставая тяжелую, налитую молоком грудь.

Младенец судорожно ткнулся носом, заворочался и, издав слабый всхлип, присосался. В кухне раздалось громкое, жадное чавканье.

Я тут же тактично отвернулся к раскаленной печи, давая женщине уединение.

— Даша, — прохрипел я. — Там клюква. Мед. Вари живо. Кипяток нужен такой, чтоб горло обжигало.

Пока девчонки загремели кастрюлями, я сфокусировал взгляд на насупленном мужике. Тот мял в руках мокрую шапку, явно не понимая, что происходит: вроде приют, а командует пацан.

— На фабрике твоя работает? —спросил я, перекрывая стук собственных зубов.

— На ткацкой, — хмуро буркнул мужик, недоверчиво буравя меня взглядом. — В пыли да в грохоте. Пятнадцать целковых в месяц имеет, спину гнет.

— Уже вышла? — поинтересовался я.

— А куды деваться то? — буркнул он отварачиваясь.

— К нам пойдет работать?

— А вы чего предлагаете? Если надурите — я тут всё разнесу, мне терять уже нечего.

— Двадцать, — сходу рубанул я. — Двадцать рублей в месяц. Плюс теплая комната здесь, при приюте, и сытное питание. Её задача — только кормить эту малую и смотреть за ней. Спину гнуть не надо. Здоровье сбережет, в себя придет. Да и потом не погоним. За девчатами смотреть будет, да по хозяйствуй помогать.

За моей спиной громко, со свистом поперхнулся воздухом Владимир Феофилактович.

— Арсений! — зашипел директор, дергая меня за мокрый рукав. — Двадцать рублей⁈ Да содержание⁈

— Анна Францевна всё оплатит, — не оборачиваясь, процедил я сквозь зубы. — Я всё устрою. Да и выделила она уже, как и я.

Я снова впился взглядом в мужика. Тот был не дурак. Шестеренки в его голове со скрипом, но провернулись. Двадцать рублей чистыми, жена в тепле, харчи казенные, а значит, дома на еду тратиться не надо — сплошной прибыток в семейный бюджет. Бычий взгляд сменился цепким прищуром.

— Двадцать, говоришь… и харчи? — он крякнул, почесав всклокоченную бороду. — Ну, коли так… Дело-то богоугодное. Рябетенка опять же спасать надо.

Я сунул дрожащую руку в карман брюк и выудил оттуда гривенник и метнул его мужику. Тот ловко поймал монету на лету.

— Вот тебе десять копеек за хлопоты. Жену оставляешь прямо сейчас, ночью то кормить тоже надо. Договорились?

— По рукам, барин! — мужик довольно спрятал гривенник за пазуху, бросил последний хозяйский взгляд на жену, которая уже умиротворенно качала притихшую Машу-Мари, и, нахлобучив шапку, шагнул к выходу. — Ты это… корми дитё, Нюрка. Я завтра вещички какие-никакие занесу!

Дверь за ним захлопнулась. Но сил радоваться уже не осталось. Я тяжело сполз по горячей кирпичной стене, оседая на кухонный пол.

— Куда мы бабу с мальком на ночь глядя денем? В общую девичью спальню нельзя, там гвалт, мелкую застудят или разбудят, — прохрипел я, поднимаясь на ноги. Колени предательски дрожали, но я заставил себя выпрямиться.

— А если в лазарет? Там печь своя и чисто, — задумчиво пробормотал Владимир Феофилактович.

— Нормально, — выдохнул я.

Нюрка, укутав засыпающую Машу, послушно поднялась и пошла за девчонками. Я, придерживаясь за стенку, двинул следом.

В лазарете по-барски раскинулся Сивый, о котором мы и забыли.

Увидев меня, в сопровождении толпы баб с младенцем, аж поперхнулся.

— А ну, подъем, — выдал я, останавливаясь в дверях. — Освобождай апартаменты.

— Э-э! — возмутился Сивый, хватаясь за клюку.

— На чердак пойдешь. К пацанам под бочок, хватит прохлаждаться.

Сивый, с кряхтением поднялся и сгреб свои манатки, глухо стуча клюкой похромал в коридор. Нюрка осторожно присела на освободившуюся кровать.

В этот момент ввалился Васян.

— Сень! — крикнул он, увидев меня. — Всё сделал! Дров накидал, раскочегарил так, что гудит! Минут десять погодь, чуть прогреется парная, и можно будет париться!

— Добро, — кивнул я. — А ну пошли пусть отдыхают, — начал я всех выгонять в коридор.

— Сень, может, подсобить? Тебя ж мотает, — Васян шагнул ко мне, явно намереваясь подставить плечо.

— Сам дойду. Не покойник еще, — я мотнул головой, отстраняя его руку.

Заглянул на кухню, где Даша мне протянула здоровенную глиняную кружку с обжигающим клюквенно-медовым варевом.

И дуя начал пить мелкими глотками, тепло начало растекаться по телу, и даже казалось стало легче. Опростав кружку, я накинул пальто на плечи и двинул в баню, а Васян следом.

Едва я открыл набухшую от сырости дверь, в лицо ударило тяжелым, влажным духом. Разделся и сразу в парную.

Плеснул из ковша на раскаленные камни. Вода взорвалась глухим «пшшш!», и невидимая волна ударила под потолок.

Я парился до тех пор, пока перед глазами не заплясали мушки, а сердце не застучало в горле, как кузнечный молот. Выбравшись из бани, тяжело дышащий, но абсолютно согревшийся, я накинул чистую рубаху и тулуп. Которую принес Васян, он дожидался меня. Поглядывая с тревогой.

Поднявшись на чердак, я дошел до койки под взглядами парней и рухнул, натянув колючее одеяло. Проваливаясь в сон, я успел подумать только об одном: успел ли выпарить заразу?