Глава 20

Глава 20

Улыбнувшись попам, я поднялся. А вот они наоборот нахмурились. Наверняка будут голову ломать, как такой как я попал на прием к Орнадскому и о чем буду с ним говорить. Накрутят себя.

Кабинет встретил тишиной. Воздух здесь другим, чувствовался запах ладана и еще чего-то. Вдоль стен тянулись шкафы, которые были полностью забиты книгами. В красном углу висела икона в золотом окладе, а под ней теплилась лампада. Никакой роскоши, бархата или пухлых диванов. Все было весьма аскетично, или как сказали бы в двадцать первом веке функционально.

Хозяин кабинета стоял у окна, перебирая какие-то бумаги, но, услышав шаги, обернулся.

Философу Николаевичу Орнатскому было на вид лет двадцать восемь или чуть старше. Высокий лоб с уже наметившимися залысинами, темная, аккуратно остриженная борода. Под глубоко посаженными глазами залегли темные мешки. Но сами глаза смотрели пронзительно, цепко и изучающе. На груди, поверх простой черной рясы, тускло поблескивал серебряный крест.

— Доброго здоровья, ваше благословение, — я остановился чуть поодаль и почтительно склонил голову, как того требовал этикет.

— Бог благословит, — глубоким, звучным баритоном отозвался священник. Таким голосом под сводами храма можно мертвых будить.

Он шагнул навстречу и указал на простой деревянный стул.

— Присаживайся, юноша. Кто таков и с какой нуждой пожаловал?

— Арсений Тропарев я, отец Философ. Из приюта князя Шаховского нынче там помощник по хозяйственной части, — ответил я, глядя ему прямо в глаза и выкладывая на край стола аккуратно свернутые листы.

Густые брови священника чуть дрогнули. Он присел на соседний стул, окинув меня внимательным взглядом.

— Наслышан о вашем заведении, Арсений. Говорят, времена у вас нынче настали тяжелые. Бедствуете. Чем же я могу вам помочь?

— Тяжелые — это слабо сказано, — я выдержал ровный тон, тщательно подбирая слова, чтобы не сорваться на уличный жаргон. — Бывший директор сбежал, прихватив все деньги и другое ценное. Скандал вышел знатный. Мы впроголодь сидели. Но с божьей и людской помощью сейчас лучше стало. Попечительница наша помогает. Да и делом решили заняться, а не ждать чуда. Вот, извольте взглянуть…

Я вынул из папки листы и придвинул к нему.

— Это прожект развития приюта. Дабы при нем были свои мастерские. Что-то еще в планах, что-то уже запустили. Не только словом, но и делом. Хотим, чтобы ребята не с протянутой рукой из ворот выходили, а ремесло знали. И сами могли приют содержать. И после того как выпустяться будет им поддержка от руководства приюта. А не мыкались они…

Орнатский взял бумаги. Его длинные сухие пальцы пробежались по строчкам. Во взгляде священника появилось искреннее, уважительное недоумение.

— Похвальное рвение. Весьма достойное начинание, — произнес он, медленно возвращая листы на стол. — Но если вы так успешно справляетесь с хозяйством своими силами, то зачем пожаловали ко мне?

Я прищурился.

— Нужда вынудила, нынче батюшки у нас нет, — твердо сказал я. — Дети сироты им и так не сладко, да и сам я там вырос. Знаю о чем говорю.

Орнатский нахмурился.

— Учреждение у вас хоть и попечительское, но батюшка быть должен, — медленно, с легким подозрением проговорил он.

Я презрительно скривился.

— Был. Отец Филарет Фомич. Да только как беда пришла, и скандал случился. Пропал он, ни разу и не видели. А пастырь, что детей бросил… разве будет к нему доверие то?

В кабинете повисла тишина.

Орнатский замер. Глаза с узились.

— «Пастырь добрый душу свою полагает за овцы…» —с горечью выдал он цитату из Писания. И тут же устремил на меня испытующий взгляд. — Бросить в нужде детей скверно. Слова твои, Арсений, горячи и правильны. Но на слово верить неосмотрительно.

— А вы не верьте, — тут же подхватил я. — Вы приезжайте к нам послезавтра. Сами всё и увидите. У нас смотр будет. Попечительница наша Анна Францевна прибудет, господа из прессы. Сочтем за великую честь вас встретить. Директор и бумаги покажет и расскажет все.

Орнатский замолчал, раздумывая, даже покосился на какую-то бумагу, лежащую на столе.

— Смотр, значит… — он едва заметно, одними уголками губ улыбнулся. — Хорошо. Я приеду. Послезавтра буду у вас. Посмотрим, каков твой приют на деле, Арсений.

Он поднялся и перекрестил меня, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ступай.

— Спаси Господи, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула.

Выйдя из кабинета, я аккуратно притворил за собой дверь.

Парочка в рясах всё так же протирала штанами скамью. Филарет аж подался вперед, он явно ждал, что меня вышвырнут, сопроводив проповедью о смирении. Протоиерей из комиссии тоже вскинул брови в удивлении.

Я остановился напротив них. Медленно, с наслаждением натянул кепку на голову. Посмотрел прямо на Филарета и подмигнул ему, да тихо произнес:

— Каждому воздастся по делам его.

Лицо бывшего приютского батюшки мгновенно пошло багровыми пятнами. Он разинул рот, хватая воздух, но я уже направился к выходу.

Оказавшись во дворе, я не стал сразу торопиться к воротам. Свернув за угол корпуса, остановился.

Мимо, тяжело печатая шаг по утоптанному снегу, прошел пацан моих лет. На нем была добротная казенная шинель, на голове форменная фуражка. В руках он волок тяжелый деревянный ящик с каким-то инструментом.

— Эй, земляк, обожди, — окликнул я его.

Пацан остановился, смерил меня настороженным взглядом.

— Чего тебе? — буркнул он, перехватывая ящик поудобнее.

— Я тут у батюшки вашего был, — примирительно поднял ладони. — Вот и спросить хотел. Как вообще живется то здесь? Строго у вас тут? Батюшка ваш, отец Философ…

Парень чуть расслабил плечи, но взгляд остался серьезным.

— Строго, — кивнул он с гордостью. — Зато по делу. За пустое не секут, а за работу хвалят. Мы тут и ремеслу учимся. Я вот выйду и сразу на завод возьмут может и в мастера, копейка в кармане будет. А батюшка… отец Философ у нас правильный. Он и спросит, так что врать не посмеешь, и слово такое скажет… Не забалуешь с ним.

— Ясно. Добро, — я понимающе кивнул. — Бывай.

Пацан поудобнее перехватил свою ношу и зашагал дальше. Я проводил его взглядом и двинулся на выход. Вот она система, не то что была у нас.

Выйдя за ворота, я огляделся.

На перекрестке, выпятив грудь с медной бляхой и заложив руки за спину, возвышался городовой. Мимо, звеня сбруей и поднимая копытами снежную пыль, рысью прошел казачий разъезд.

Я заприметил вывеску чайной на углу и решил хлебнуть горячего, десяток шагов и я толкнул тяжелую дверь.

Внутри стоял душок, хоть топор вешай. В углу утробно гудел огромный медный самовар. За грубо сколоченными столами сидел рабочий люд, извозчики с красными с мороза лицами, какие-то мелкие приказчики.

Упав на свободный стул у заиндевевшего окна, я бросил на липкий стол пятак.

— Половой! — крикнул я пробегавшему мимо парнишке в грязном белом фартуке. — Чаю хорошего! И чтоб крутой кипяток!

Через минуту передо мной стукнул стакан в тяжелом металлическом подстаканнике и блюдце с двумя кусками колотого сахара. Обхватив горячее стекло, я сделал осторожный глоток. Чай отдавал дымом, но был безумно вкусным.

Я смотрел сквозь проталинку в замерзшем окне на петербургскую улицу и прокручивал в голове что еще надо успеть сделать.

Допив чай, я выбрался на улицу и остановил извозчика.

— На Садовую гони, братец, — бросил я вознице, запрыгивая в пролетку. — К пекарне Прянишникова, что с золотым кренделем.

Ехали недолго.

Спрыгнув на мостовую, я уверенно двинул к крыльцу, игнорируя суету.

Зайдя внутрь я осмотрелся, запах свежего хлеба и сдобы так и бил в нос.

— Эй, дядя! — окликнул я одного продавцов, который стоял с конторкой и пересчитывал лотки. — Управляющего кликни. Дело есть.

Тот смерил меня взглядом.

— А по какому такому делу? Я тут за всё отвечаю.

— По делу приюта, — ровно ответил я.

На его лице проступило понимание.

— Ба-а! Шаховского-то — протянул он, уперев руки в бока. — А мы уж грешным делом думали, померли вы там все или холера вас забрала! Две недели ни слуху, ни духу! Никто за сухарями не приходит! Хозяину докладывал намедни, что пропали сиротки.

— Живы мы. Карантин у нас был, — коротко пояснил я. — Но теперь порядок. По этому поводу и пришел. Хочу лично Федору Пантелеичу и Дарье свет-Ивановне поклониться за доброту их. И приглашение передать от директора нашего. Важное. Подскажешь, где хозяин квартирует?

Приказчик, удовлетворенный объяснением, хмыкнул и потер нос.

— Отчего ж не подсказать хорошему человеку. На Фонтанку ступай. Дом тридцать бис, с чугунными воротами и вензелем. Только Федора Пантелеича сейчас не застанешь, он на бирже хлебной до вечера торгуется. А вот супруга его дома должна быть.

— Добро. Завтра парней за сухарями пришлю, — кивнул я и, развернувшись покинул пекарню. На улице снова свистнул извозчику, который не успел найти нового клиента. — На Фонтанку, тридцать бис.

Купеческий особняк на Фонтанке выглядел основательно, под стать хозяину. Толстые стены, блестящие медные ручки. Дернув кольцо звонка, я дождался лакея. Услышав откуда я и зачем, слуга без лишних вопросов проводил меня в гостиную.

Хозяина, как и предупреждал приказчик, дома не оказалось. Зато, шурша тяжелой тафтой, в комнату выплыла Дарья Прянишникова. Всё такая же дородная.

Увидев меня, купчиха удивленно вскинула брови узнавая.

— Живой! А Феденька уж переживать изволил, что сгинули вы, сказывал перестали за хлебом приходить. Уж сам ехать думал, — протянула она, складывая руки на животе.

— Живы, матушка, вашими молитвами да сухарями, — я отвесил поклон. — Пришел извиниться, что пропали мы. Карантин у нас был. Зато теперь мы заведение свое преобразили кардинально.

Прянишникова поправила кружевной воротник.

— Ишь ты. И к чему мне сии известия?

— К тому, что послезавтра мы устраиваем первый открытый смотр, — я сделал шаг вперед, понижая голос. — Будут газетчики с аппаратами. Ожидаем нашу попечительницу Анну Францевну. А вы с Федором Пантелеичем наши благодетели. Как же нам без вас праздник открывать?

Лицо Прянишниковой преобразилось.

Пухлые пальцы нервно затеребили золотую цепочку на необъятной груди.

— Вот как… — проворковала она, безуспешно пытаясь скрыть волнение. — Благое дело, истинно благое. И Анна Францевна, говоришь, будет?

— Всенепременно. И отец Философ Орнатский тоже, — добил я окончательно. — Сочтем за великую честь, если вы с супругом почтите нас своим присутствием. Дама вашей доброты и вкуса станет украшением нашего торжества.

— Федор Пантелеич непременно будет извещен! — купчиха расплылась в широкой, самодовольной улыбке, гордо расправляя плечи. — Всенепременно будем-с!

Покинув дом Прянишниковых, я сразу направился к главному попечителю приюта.

Особняк тайной советницы встретил, как и в прошлые разы. Гранитная глыба, а не дом. Степан уже без лишних кривляний, принял мое пальто, и проводил в малую гостиную. Благо я успел заранее снять кобуру и вместе с оружием спрятать в карман.

Анна Францевна восседала в кресле с высокой резной спинкой. Прямая, как проглотивший лом гвардеец. Строгое темное платье, ни единой лишней складки. Тонкие, сухие пальцы перебирали какие-то исписанные листы бумаги. Услышав мои шаги, она подняла голову.

— Вы как раз вовремя, Арсений, — сухо произнесла она, откладывая бумаги. — Я просмотрела рекомендации и подобрала вам пока двух преподавателей. Один из университета — словесность и латынь. Второй — математик из гимназии. Со следующей недели приступаете к занятиям здесь, в моем доме. И не дай бог вы меня разочаруете и покажете им свою натуру. Вы мой личный воспитанник, и спрос с вас будет жесточайший. Документы об этом я тоже в скором времени подам.

Захотелось скривится, но я удержал лицо.

— Землю грызть буду, Анна Францевна, как и обещал, — почтительно склонил я голову. — Оправдаю высокое доверие. Кстати, о словах.

Она подалась вперед, и в её голосе прозвучал немой вопрос.

— Мы должны закрепить ваш образ. Послезавтра в приюте мы устраиваем открытый смотр. Будут журналисты и демонстрация того, как вы возродили заведение из пепла, после случившегося конфуза.

Анна Францевна замерла. Её брови медленно сошлись на переносице.

— Смотр? Открытый? — голос вдовы дрогнул и взлетел, сорвавшись на ледяные ноты. — Вы в своем уме, бесенок⁈ Журналистов⁈ Вы обещали мне триумф, а не балаган на Марсовом поле! Я не допущу, чтобы газетчики вынюхивали грязь!

Костяшки её пальцев побелели.

— Никакого балагана, матушка, — голос зазвучал твердо, пробивая её панику. — И никакой швали. Вы не поняли масштаба. Там будет Влас Дорошевич, золотое перо Петербурга и Антон Чехов, подающий надежды писатель и драматург. Я лично пригласил отца Философа Орнатского. Так же приедет купец Прянишников с супругой.

Опекунша осеклась.

— И в центре всего этого великолепия — вы, — добавил я доверительно, глядя прямо в её глаза. — Как главная спасительница сирот. Дорошевич напишет о вас передовицу. Орнатский благословит ваши труды, о чем тоже напишут. Вы предстанете могущественной покровительницей, способной творить чудеса.

В гостиной повисла долгая, тяжелая тишина. Слышалось лишь мерное тиканье бронзовых каминных часов.

Анна Францевна обдумывала. Страх перед прессой насмерть бился с тщеславием.

— Святая спасительница сирот… — пробормотала она. — Что ж. Пожалуй, в ваших дерзких планах есть определенный размах, Арсений.

Она надменно прищурилась, окончательно возвращая себе статус хозяйки положения.

— Передайте Владимиру Феофилактовичу: послезавтра к полудню мой экипаж будет у ворот. И проследите, — она требовательно стукнула по подлокотнику, — чтобы воспитанники выглядели безукоризненно. Я не потерплю ни пятнышка грязи.

— Будет исполнено в лучшем виде матушка, — я отвесил поклон.

Выбравшись за кованые ворота особняка на Литейном, я с шумом выдохнул. Напряжение отпустило, но погода решила взять свое.

Петербург сошел с ума. Небо буквально прорвало — густой, тяжелый снег повалил сплошной белой стеной. Ветер швырял колючую ледяную крошку прямо в лицо, забираясь под пальто. Ни черта не было видно уже в десяти шагах. Желтые ореолы газовых фонарей едва пробивались сквозь мутную пелену.

Я покрутил головой на перекрестке, пытаясь выцепить взглядом хоть одну пролетку. Куда там. Извозчиков словно корова языком слизала. Наверняка попрятались по трактирам да подворотням, пережидая буран.

Подняв воротник повыше и спрятав руки в карманы, я двинул пешком. Маршрут вывел меня на мост через Фонтанку.

Сквозь пелену метели взгляд выцепил одинокую фигуру. Женщина. В накинутом поверх пальто платке. Она судорожно топталась у самых перил, переминаясь с ноги на ногу, и отчаянно прижимала к груди объемный тряпичный кулек.

Я сделал шаг ближе. Подошва ботинка предательски, с громким треском хрустнула по намерзшему льду.

Женщина дернулась, как от удара хлыстом. Резко обернувшись, мазнула по мне затравленным взглядом. Она вдруг с размаху швырнула свой сверток через чугунные перила вниз.

И в это самое мгновение, прямо в полете, из летящего кулька раздался пронзительный, захлебывающийся плач младенца.

Женщина же, бросилась бежать прочь с моста.