Глава 19

Глава 19

Столько сил угрохать, чтобы тащить их. Чтобы не сдохли от голода. Рисковать башкой… А они готовы всё слить? Устали две недели сидеть? Заставили убираться и работать?

Меня накрыло бешенство, а глаза начала заливать кровь.

Втянув воздух, я шагнул вперед.

— А ну, пасти захлопнули, мудачье малолетнее! — рыкнул я, так что ближайшие парни аж вздрогнули.

Из меня рвалось то, что я сдерживал и закапывал как можно глубже в себя.

— Базланите, гниды⁈ Крючкам меня сдать удумали⁈ — продолжал я рычать. — Да я вас, бакланов тупорылых на мороз в канаву! Будете там за дохлую корку под портовых дрягилей ложиться! Я тому, кто к околоточному намылился, лично якорь в жопу плашмя забью и проверну три раза! Золоторотцы хреновы! Забылись⁈

Толпа с непониманием, а кто-то и со страхом на меня смотрел. Плевать, меня уже понесло.

— К Бабаю на блины захотели⁈ — оглядывал я толпу диким взглядом, перейдя на ор. — Я вас, шлемазлов штопаных, на ремни порежу! Вы у меня сейчас эти гребанные полы собственными языками вылизывать будете, от угла и до отбоя! А кто хоть раз пискнет кишки через ды́хало вытяну и узлом на шее завяжу! На дно Обводного канала пойдете ракам пузо чесать! Амба вам придет, усекли⁈

Навалилась такая гробовая тишина, что стало слышно, как в печи на кухне трещит полено.

Стоявшие у стены Васян с Упырем вытянулись по струнке. Глаза у парней стали по полтиннику, они даже дышать перестали. Владимир Феофилактович и вовсе побелел, как свежий снег и стоял с открытым ртом. Пенсне соскользнуло с его носа и звякнув о пуговицу жилета, закачалось на шнурке.

Сделав один шаг вперед, я впился в толпу взглядом.

— Ну? — лязгнуло металлом.

Пацаны синхронно втянули головы в плечи. Никто не издал ни звука.

— Кто там к фараонам лыжи навострил? — процедил я, буравя их. — Выходи выкидыш аборта. Покажись. Потолкуем.

Я сделал еще один шаг. Первые ряды инстинктивно подались назад, едва не опрокинув задних.

— Похвалят тебя, думаешь? — прошипел я. — По головке погладят, леденец на палочке дадут пососать?

Никто не ответил.

— Они закроют приют. А вас под жопу выкинут на мороз. Кому сильно повезет — распихают по другим богадельням, параши чистить да задницы под розги подставлять. А остальные пойдут на улицу. И тот же самый околоточный, к которому ты, дурашка, лыжи навострил, потащит тебя через месяц по этапу. Прям за жабры. А если не повезет — сдохнешь под забором от голода. Или замерзнешь насмерть у чужой парадной.

В воцарившейся тишине кто-то судорожно сглотнул.

И тут из самой гущи, из-за чужих плеч, прорезался неуверенный, срывающийся на петуха голос:

— А почему это на каторгу-то⁈ Врешь ты всё! Пугаешь только!

— Вру⁈

Меня снова начало накрывать, да так, что в глазах потемнело.

— А потому что бумаг у тебя нет, кусок ты собачьего дерьма! — рявкнул я. — Паспорта нет! Ты — бродяга! Беспаспортный золоторотец! А таким одно место в империи — Сибирь и кандалы!

Я выдохнул сквозь сжатые зубы, успокаиваясь. Пора было бить по больному.

— Вы нахрен никому в этом городе не упали! Сдохнете — даже дворовый пес не заскулит! Ни родителей, ни роду, ни племени! Вы — мусор под ногами! Когда Мирон с кассой сбежал, всем на вас было глубоко насрать! Жрать нечего было, все как крысы разбежались! А он…

Я резко выбросил руку, едва ткнув пальцем в дрожащего Владимира Феофилактовича. Директор вздрогнул, моргая покрасневшими глазами.

— … он один вас не бросил! Сам с голоду пух, ремень затягивал, свои последние синяги и жирмашники отдавал, чтобы вы тут не передохли! Жена больная, вот-вот от чахотки кровью захлебнется. А он здесь! С вами, ублюдками!

Шагнув вплотную к переднему ряду.

— А вы, сволота неблагодарная, смеете на него голос повышать⁈ Вы вообще берега попутали⁈ Краев не видите, черти⁈

Я обвел их взглядом, и они опускали головы, но вот только это не все. Надо давить до конца, до самого дна их мелких душонок.

— Как уговорено было? Вы девчонкам помогаете! И что я вижу? Девки одни на кухне корячатся, пайку свою отрабатывают, котлы неподъемные ворочают, а вы тут бока належиваете⁈

Толпа дрогнула, начав пятиться.

— Зато голос-то как прорезался! Смелые какие стали, базланите во всю глотку! А как раньше, при Мироне, чуть что розгами. Где ваша смелость была? Языки из жопы не высовывали и сопели в две дырочки! А теперь осмелели, твари⁈

Народ окончательно стушевался. Взгляды заметались по сторонам, торопливо опускаясь к грязным ботинкам. Крыть им было нечем. Голая, неприглядная правда!

И тут из-за спин, из самого дальнего угла, прилетела ядовитая подача.

— А ты чего это барином заделался⁈ Раньше-то как все был! От Жиги под шконку щемился!

Над рядами повисло несколько заискивающих смешков. Кто-то попытался поддержать спасительную шутку.

Губы сами собой поползли в стороны, я оскалился.

— Барином? — прошелестел вкрадчиво, но так, что звук прокатился по всей столовой. — Барином…

Выждав секунду, шагнул прямо в гущу толпы. Пацаны брызнули в стороны, торопливо освобождая проход.

— Особенно я барином был, когда мы ночью муку с затопленной баржи тягали! По уши в ледяной воде ныряли, чтобы вам, гнидам, кишки было чем набить! Что-то других кормильцев я тогда рядом не приметил!

Смешки удавились в зародыше.

— Зато как ложкой махать — так вы первые в очереди! Одни девчата работу тянут! А вам на щелбаны по углам играть интересней! Хоть кто-то из вас, сучата, копейку закинул? Хоть горбушку сухую приволок со словами вот, на прокорм?

Остановившись в центре расступившейся оравы, я помахал головой.

— Шиш вам! Зато я барин, да⁈ Так я на месте ровно не сижу, и мне никто в щи просто так не наливает!

Столовая оцепенела. Ошарашенные пацаны стояли, разинув рты, судорожно переваривая услышанное.

И в этот момент за спиной раздалось тяжелое, слитное движение. Деревянный стук клюки Сивого ритмично отсчитывал шаги по половицам. Доски угрожающе заскрипели под весом тел. Васян, Упырь, Кот, Спица, Шмыга, Бяшка, Грачик и мелкий Яська надвигались. Моя стая.

Они встали рядом.

Я чувствовал поддержку спиной. Как они кивали соглашаясь со мной.

Сбавив обороты, окинул притихшую толпу взглядом.

— Если кому-то наши порядки поперек горла встали — выход вон там. Замков на дверях пока не висит. — Выдержав паузу, ткнул пальцем в вихрастого пацана в первом ряду. — Вот только мы нахрен никому не сдались за этим порогом. Ни ты. Ни ты. Ни я.

Тихо закончил я.

— Если мы сами о себе не почешемся, никто сопли подтирать не станет. Если сами не будем друг друга за шкирку из дерьма тянуть… Сдохнем. Так уж сложилось. Нет у нас семьи. Нас выкинули всех. Так может, пора сделать так, чтобы семья появилась здесь? Да, не самая лучшая. Без графских титулов, но какая есть!

За спиной ободряюще хрустнул костяшками Васян, словно подтверждая каждое слово.

— В общем, расклад такой. Порядок здесь будет, хотите вы этого или нет. Кто не согласен валит, вот прямо через дверь. Чем это закончится сами знаете и как вас там ждут. А я и Владимир Феофилактович костьми ляжем, чтобы здесь было тепло и сытно.

Десятки пар стоптанных ботинок виновато зашаркали. И тут прорвало. Со всех сторон, вразнобой, посыпались виноватые голоса:

— Простите, Владимир Феофилактович…

— Бес попутал…

— Не со зла мы, дураки же…

Директор стоял и растерянно хлопал глазами. Он совершенно не понимал, как реагировать. Пока он не хлопнулся в обморок от избытка чувств, пришлось брать все опять в свои руки.

Развернувшись к нему, чуть склонил голову. Громко, с подчеркнутым уважением произнес:

— Спасибо вам огромное, Владимир Феофилактович. За то, что не бросили нас тогда и сейчас не бросаете.

Он судорожно сглотнул и утер дрожащим пальцем слезу, и закивал.

Пацанва мялась, переминаясь с ноги на ногу. Им было стыдно, но в глазах зажглось что-то новое. Правильное.

— А теперь всем жрать! — скомандовал я. — Набивайте пузо, пока не остыло. А потом за ведра и тряпки! Ждем гостей, мать вашу. Чтобы к вечеру приют блестел, как у кота яйца!

Когда народ расселся на скамьи и застучали ложки, я обернулся к своим.

— Значит так, — заговорил я вполголоса. — Выяснить аккуратно, без шума, кто именно там пасть разевал про околоточного и крючков .

— Сразу в рыло дать? — деловито поинтересовался Упырь.

— Э нее, — покачал я головой. — Просто возьмите болтунов на заметку. С теми, кто кричал, я потом сам поговорю. С глазу на глаз.

Парни понимающе кивнули и без лишних вопросов начали расходиться.

Не успел перевести дух, как сзади раздалось деликатное покашливание. Обернувшись, наткнулся на Владимира Феофилактовича. Директор немного пришел в себя, но лицо его все еще казалось белым. Трясущимися пальцами он водрузил золотое пенсне обратно на переносицу.

— Арсений… — начал он медленно. — Это было… весьма действенно, хоть и жестко. Я бы сказал даже жестоко, не слишком ли? И где вы нахватались подобных… выражений? От некоторых оборотов даже у меня уши свернулись, так сказать.

Уголки моих губ сами поползли вверх, сложившись в кривую усмешку.

— В мастерской у Глухова. — Слесаря да мастеровые, когда молотком по пальцу промахиваются, еще и не такие загибы выдают. Жизненный опыт, так сказать.

Директор укоризненно покачал головой, собираясь, видимо, прочитать долгую нотацию о манерах, но я его опередил. Шагнув ближе, заговорил жестко и прямо:

— Вы поймите главное. Парни вконец берега потеряли. Они же вам на шею сели и ножки свесили. С ними нельзя только по-хорошему.

Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, опуская взгляд.

— Нужно строже быть, — продолжил я. — Батя это не только тот кто слезки утирает да по головке гладит. Батя это тот, кто из сопливца человека делает, даже если больно. Мы вас все любим и уважаем. Но они вас еще и побаиваться должны.

Сделав паузу, посмотрел прямо в покрасневшие глаза Владимира Феофилактовича.

— Я ведь не всегда буду рядом, чтобы на них рявкать. Вам самому власть держать надо. Вы теперь директор.

Владимир Феофилактович смутившись отвернулся. Подумал и оглядел столовую где парни продолжали стучать ложками завтракая.

— Да… пожалуй, вы правы, Арсений, — сдавленно пробормотал он, торопливо поправляя манжету сорочки. — Надо учиться твердости. Я постараюсь.

Тут в столовую заглянул Ипатьич.

— Там это того, доктура прибыли. Пускать али гнать? — шмыгнул он носом.

Я покосился на Владимира Феофилактовича.

— Просите, — кивнул он со вздохом. И Ипатьич унесся тут же на улицу, а мы пошли ко входу.

Перехватив гостей у входа, пригласили их следовать за нами. Миновав коридоры, мы вошли в кабинет директора.

Городовой лекарь, не снимая мешковатого пальто, грузно плюхнулся на стул.

— Ну-с, как наши болящие? — буркнул он для проформы, доставая стопку казенных бланков. — Осложнений нет? Все здоровы?

— Слава Богу, миновало, — выдохнул директор, нервно протирая стекла очков. — Все на ногах. Можете осмотреть.

Медик быстро заскрипел пером. Заполняя акт, который гласил: эпидемия паротита завершена, карантин снят. Поставив размашистую подпись, он потянулся к бумаге, намереваясь убрать документ.

— Обождите пару минут, господа, — прервал я. — Сейчас вернусь.

Метнувшись на чердак, быстро достав из кармана пальто нужную сумму. Спустившись обратно, застал мирную картину: Зембицкий неторопливо травил какую-то байку из анатомического театра, а доктор снисходительно кивал.

Шагнув к столу, положил поверх исписанного бланка шесть красных бумажек по десять целковых. Неплохой куш на двоих.

Врач мгновенно замолк. Его взгляд намертво прикипел к деньгам.

— Акт остается у нас, — ровным тоном произнес я. — А для пристава новый сделаете. Придержите бумагу у себя хоть до завтра. По рукам?

Лекарь торопливо сглотнул. Короткие пальцы ловко сгребли половину ассигнаций и спрятали в карман.

— Как скажете, молодой человек. Бумага пока полежит, — довольно кивнул он, поднимаясь. — Честь имею.

Он поспешно удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

Зембицкий уходить явно не спешил. Хирург вальяжно откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и с нескрываемым любопытством уставился на меня.

— Рискуете, Арсений. Карантин вы сняли. Значит, скоро пожалует его превосходительство генерал Зарубин. Не боитесь, что он вас всех на мороз вышвырнет, а директора под суд отдаст?

— Придут встретим с почетом, — улыбнулся я. — С хлебом и солью. Хлебосольные мы нынче. А вас, Иван Казимирович, милости прошу на первый ряд послезавтра. Драматический спектакль обещает быть захватывающим.

Доктор замер на секунду и коротко рассмеялся.

— А вы не из пугливых, я сразу приметил, — Зембицкий поднялся со стула. — Непременно буду. Такое зрелище пропустить настоящее преступление против искусства.

Глянув на настенные часы, стрелки которых подбирались к десяти. Оставив приют, я шагнул за порог. В этот раз через центральный ход. Карантин снят и можно теперь позволить.

Питер как всегда не радовал погодой. Я поежился.

Помахав извозчику, я назвал адрес и, пролетка покатила по улицам.

Прибыв на место, я осмотрелся и мысленно присвистнул.

Приют принца Ольденбургского подавлял масштабом. Это вам не наша богадельня у Шаховского. За массивной оградой на расчищенном дворе кипела жизнь: крепкие пацаны в ладно скроенных шинелях волокли металлические заготовки к приземистым зданиям механических мастерских — тут явно ковали рабочий класс. Стайка девчонок-подростков в одинаковых опрятных платьицах чинно вышагивала куда-то по своим делам.

Пройдя во двор, я уверенно зашагал к парадному входу Главного здания грандиозной махине с высоченными окнами. Потянул на себя тяжелую створку, шагнул в гулкий каменный вестибюль, но далеко уйти не вышло.

Дорогу тут же перегородил здоровенный мужик с моржовыми усами.

— Куда прешь? — рявкнул он, нависая надо мной горой и загораживая проход. — Присутственное место!

— К отцу Философу мне, — спокойно ответил я. — Назначено.

Он смерил меня подозрительным взглядом, хмыкнул в усы и мотнул подбородком в сторону улицы.

— Сюда неча грязь с улицы таскать. Классы тут. Духовенство и служащие в новом корпусе квартируют. Выйдешь во двор — забирай влево до упора. Там увидишь.

— Благодарю, — хмыкнул я.

Выбравшись обратно на морозный воздух, я двинул в сторону влево. Там действительно алел свежей кладкой новый кирпичный корпус. Выглядело здание добротно, без лишних вензелей и лепнины. Толстые стены, высокие светлые окна. Явно для местного начальства старались, чтобы и тепло, и с комфортом жить.

Дернув на себя массивную дубовую дверь, шагнул внутрь. Здесь пахло совсем иначе. Стены набело выбелены, паркет натерт до зеркального блеска.

Навстречу мне с табурета тут же поднялся молодой служка в подряснике.

— Чего надо? — сухо осведомился он, окидывая меня оценивающим взглядом.

— К отцу Философу. По уговору через отца Пахомыча из Лавры, — отчеканил в ответ, накинув на лицо маску почтительности. — Арсений Тропарев.

Служка пробежался пальцем по строчкам в раскрытом журнале. Удовлетворенно кивнув, махнул рукой в глубину коридора.

— Приемная направо. Ожидай, вызовут.

Стянув кепку, зашагал в нужную сторону. Приемная настоятеля оказалась просторной, комнатой. Никакой роскоши. Голые стены, мерное тиканье маятника в высоких напольных часах да длинные дубовые скамьи для просителей.

Шагнув через порог, намертво прирос к полу.

Взгляд выхватил ожидающих на скамье. Две фигуры в черных рясах.

Первым сидел грузный гигант с копной сальных волос и сизым носом. Батюшка Филарет Фомич. Бывший приютский преподаватель Закона Божьего, которому я так удачно брякнул про нехлопотную должность.

Рядом восседал господин посуше. Массивный серебряный крест тускло блестел на животе. Протоиерей из расстрельной комиссии генерала Зарубина.

Маслянистые глазки Филарета моргнули. Секундное замешательство мгновенно сменилось пониманием. Протоиерей тоже плавно повернул голову, мазнув по мне взглядом.

Узнали. Оба.

На одутловатом лице Филарета начала расползаться торжествующая и злорадная ухмылка.

Сука. Вот он, бумеранг.

Пальцы, до хруста впившиеся в сукно кепки, медленно разжались.

Не знаю, чего они от меня ждали, но сделав покерфейс, я прошел до лавки и сел напротив них, и тупо начал улыбаться.

«Подмигнуть что ли?» — мелькнула в голове пакостная мысль.

Дверь негромко скрипнула. На пороге возник служка, и глянув на меня произнес:

— Молодой человек. Проходите.