Глава 18

Глава 18

Извозчик тихо матерился, но деваться было некуда. Пролетка намертво встряла в затор.

Подавшись вперед, я начал осматриваться. Впереди у заставы была своя система.

Мастеровых, суетливых студентов и просто бедно одетых выхватывали из толпы. Опрашивали, да документы требовали, у некоторых и карманы выворачивали. Пару человек уже крутили.

Бежать? Так эти умники могут начать стрелять, да и внимания привлеку, что потому сюда точно не сунутся. Сбросить ствол в снег или под сиденье? Заметят, вокруг десятки глаз. Да и ствол жалко.

Взгляд выцепил впереди экипаж. В нем сидел грузный господин в богатой бобровой шапке. К нему подошел жандармский унтер, взял под козырек, задал пару коротких вопросов и тут же махнул рукой, пропуская.

Вот оно как…

Глянув на себя, быстро оценил свой вид. Вид имею приличный, как ни посмотри. Решение созрело мгновенно — играть на повышение.

Пролетка медленно двигалась вперед.

Извозчик изредка косился на меня.

До кордона оставалось метра три.

— Слушай сюда, — окрикнул я его. Тот вздрогнул. — Чего волнуешься? Барина везешь. Мужик торопливо сглотнул. Спина под тулупом тут же выпрямилась.

Следом сменил позу и я. Откинулся на жесткую спинку, закинул ногу на ногу. Расправил плечи. На лицо накинул маску недовольства.

Лошадь всхрапнула. Пролетку остановили.

Внутрь заглянул хмурый жандармский унтер. Его взгляд скользнул по моей фигуре, мгновенно оценивая и взвешивая в табели о рангах.

— Куда путь держите, молодой человек? — сухо поинтересовался он, буравя меня глазами. — Цель поездки? В каком заведении обучаетесь?

Я не шелохнулся и в ответ посмотрел на него.

— В Александро-Невскую лавру, — отчеканил ровным. — К духовному отцу. Арсений Иванович Тропарев, домашнее обучение. Личный воспитанник вдовы тайного советника Анны Францевны Адельсон.

Жандарм завис, а в голове наверняка забегали мысли. Вдова тайного советника, это третий класс Табели о рангах. Задержать личного воспитанника такой персоны, едущего молиться, — это наверняка оконфузится перед начальством. За такое по голове не погладят.

— Документы… при себе имеются? — голос унтера неуловимо изменился, став более вежливым.

— Документы у Анны Францевны, — процедил я, чуть скривив губы. — Желаете убедиться — извольте ехать со мной к ней. Но объясняться с Анной Францевной придется лично.

Унтер еще секунду подумал. Рефлекс сработал безотказно. Жандарм вытянулся, взял под козырек и рявкнул извозчику:

— Проезжай! Не задерживай!

Пролетка дернулась, вырываясь вперед, проезжая мимо городовых и жандармов. Гвалт проверяемых, ругань все остались позади.

Только отъехав на безопасное расстояние, позволил себе выдохнуть. Прошел по самому краю лезвия.

Откинувшись на сиденье, прикрыл глаза. В Российской Империи связи и титулы защищали.

Подъехав к лавре, я отпустил извозчика.

Поглядел на церковь, где когда-то стояли на паперти мелкие вместе с Яськой, там по-прежнему была куча страждущих, разных возрастов. Несмотря на мороз, они стояли с протянутой рукой и христорадничали.

Проходя рядом я бросил, не глядя в чью-то подставленную шапку мелкую монету.

Добравшись до монастырского подворья, я толкнул калитку, и вошел внутрь. Дверь захлопнулась, глухо отсекая уличный гвалт.

Тут кипела своя жизнь, скрытая от мирских глаз. По расчищенным дорожкам без суеты двигались фигуры в черных рясах.

Не успел я сделать и десятка шагов, как наперерез двинулся высокий худощавый монах в облачении.

— Заблудились, молодой человек? Аль ищете кого? — донесся до меня его мягкий и участливый голос.

— Доброго дня. Пахомыча ищу. Дело к нему есть, — ответил я.

Чернец коротко кивнул вглубь двора.

— Ступайте за трапезную, к дровяным складам. Там он обретается, — и он махнул рукой на одну из дорожек, которая вела в глубь подворья.

Поблагодарив, зашагал в указанном направлении.

Пройдя по дорожке, свернул за длинный дом, к дровяным складам, там и нашелся Пахомыч.

Его фигура в засаленном подряснике возвышалась над свежими поленницами. Он распекал мужиков-возниц, размахивая замусоленной ведомостью.

Дождавшись, когда бледные извозчики вернутся к телегам, я приблизился.

— Доброго здоровья, отец Пахомыч.

Он крутнулся на месте. Знакомый тяжелый взгляд прошелся по мне. Пахомыч отер бороду.

— Пришел-таки… — крякнул он, пряча ведомость за пазуху. — А я уж думал, не увижу тебя более и Яську. По просьбе твоей. Михайловского в городе нет, отбыл. Зато отец Орнатский готов принять тебя. — Завтра к одиннадцати будь в приюте принца Ольденбургского, на Двенадцатой роте, — веско закончил Пахомыч. — И не опаздывай.

«Хрена се» — промелькнуло в голове.

Заметив мою реакцию, монах усмехнулся в густую с проседью бороду.

— Удивляешься? Ты ж сам давеча сказал: дело на краю стоит. Я и похлопотал. Но учти… не заявись ты сегодня до заката — профукал бы всё. У Орнатского расписание на месяцы вперед забито. Следующую раз не раньше весны бы попал к нему.

Я сглотнул нервно, а ведь мог и не успеть.

— Теперь слушай в оба, — жестко продолжил Пахомыч, подавшись вперед. От него пахнуло чесноком. — Отец Философ — человек строгий. Пустую болтовню и сопливые истории про несчастных сироток не терпит. Навидался. Будешь давить на жалость, вышвырнет.

Пахомыч, замолк давая мне осознать сказанное.

— Говорить четко. По делу. Покажи, что вы не попрошайки с паперти. И главное — за языком следи! Обращаться Ваше Благословение или отец Философ. Никаких уличных словечек. Только правду говори, не приукрашивай и тем более не ври. Понял?

— Понял тебя. Век не забуду, — ответил я. — И спасибо, Пахомыч.

Он тяжело вздохнул, и подняв руку, размашисто перекрестил меня.

— Дело богоугодное делаешь, паря… Хоть и вижу, что душа у тебя темная, жесткая. Но и свет там есть. Разбойник Варрава тоже душегубом был, и тот уверовал, когда время пришло. И ты уверуешь…

Глаз дернулся, а по спине пробежал холодок. Старик словно глянул прямо в суть.

Молча склонив голову, развернулся и зашагал к выходу с монастырского двора.

«Вот он настоящий батюшка, а не как эти толстопузы» — промелькнуло в мыслях. «Мда интересное время, а люди то какие интересные».

Выйдя за монастырские ворота, плотнее запахнул пальто. Возвращаться тем же путем не имело смысла. Опять через заставу проходить желания не было. Могло и не повезти.

Свернув в неприметную арку, углубился в лабиринт дворов. Ища проходные дворы или калитки, а где-то и дырки в заборах.

Шагая по хитросплетениям подворотен, внимательно вслушался.

На улицах появились конные разъезды казачков. То и дело раздавались резкие свистки городовых.

Оценивая масштаб происходящего понял, что надо быть осторожней и обойтись без резких движений. Пока эта волна не сойдет.

Нырнув в очередную узкую арку, чтобы наконец выйти на проспект, едва не влетел в пеший патруль. Двое дюжих городовых и унтер прятались от ветра, перекрывая выход со двора.

— А ну, стой! — рявкнул усатый служивый. — Документы! Куда крадешься?

Я расправил плечи и чуть поднял подбородок. Взгляду попытался придать надменность молодого барина.

— Здравствуйте, господа. Документы не ношу с собой, они хранятся у моего опекуна Анны Францевны Адельсон вдовы тайного советника, — отчеканил ровным, скучающим тоном, глядя патрульному прямо в переносицу. — Зовут Меня Арсений Иванович Тропарев. Решил вот прогуляться дворами, не так дует. А иду с богомолья в Лавре. Изволите задержать? Тогда надо сообщить об этом моему опекуну.

Услышав про тайного советника, городовой инстинктивно вытянулся во фрунт.

— Простите-с. Служба такая… Обознались. Проходите.

Миновав патруль, вышел на шумный проспект и тут же махнул рукой свободному лихачу. Запрыгнув на жесткое сиденье пролетки, откинулся на спинку. Сработало.

Пролетка мягко покатила по мостовой. До приюта оставалось минут тридцать езды, когда в голове щелкнула еще одна очевидная проблема.

Подвал.

Да и Костя у нас проблемный студент, надо будет убрать следы, а именно то что удалось. Мол хотели, но не вышло. Реактивов нет да и опасно…Но зато будет, что показать.

Расплатившись с извозчиком за два дома до проулка. Проскользнул через черный ход, поднялся на чердак. Скинул пальто и повесил на вбитый в балку гвоздь. Расстегнул ремни кобуры, и вместе с оружием спрятал под матрас.

Спустившись в приют оказался в центре хаоса.

Приют ревел. В лицо ударил влажный дух. Пахло щелоком и мокрой древесиной, аж засвербело в носу.

— Апчхи, апчхи, — расчихался я, тут же утерев нос рукой.

— Будь здоров Сень, — донеслось со стороны.

— Спасибо, — хмыкнул я и огляделся.

То тут, то там парни стояли на коленях, кто с щеткой кто с тряпкой.

Из распахнутых дверей кухни валил густой пар. Оттуда, натужно сопя и кренясь на один бок, вывалился Яська. Шкет волок ведро с кипятком. Горячая вода выплескивалась ему на сапоги, но он упрямо тянул ношу к одному их классов.

Я прошел за ним следом и заглянул, там девчонки с закатанными рукавами отмывали окна.

Прикрыв дверь, я заметил, как Семка, лениво возил мокрой тряпкой, халтуря. Над ним тут же вырос Васян. Сначала он потыкал в повязку, а потом показал кулак, спросив чем пахнет? Семка сглотнул и тут же начал нормально работать.

В дальнем конце коридора застучала деревянная клюка. Сивый, дорвавшись до работы, с наслаждением гонял нерадивых полотеров. Концом палки безжалостно тыкал в пропущенные грязные углы, заставляя перемывать заново.

Пока я оглядывал наведение порядка, с лестницы спустился Владимир Феофилактович. Он был красный, сюртук распахнут, пенсне едва держалось на кончике носа.

— Арсений! — выдохнул он. — Процесс пошел. Идея с дежурными сработала.

— Вижу, — кивнул я. — Завтра бы еще саму ораву отмыть. Баню бы им справить…

— Уже распорядился! Ипатьич растопи с самого утра.

— Настоящий директор, — улыбнулся я ему, и он кивнув пошел дальше.

Вечер опустился незаметно, сменив суету долгожданным отдыхом.

Поужинав, вернулся на чердак. Стянув обувь и растер гудящие икры. Рядом нарисовался Бяшка. Он переминался с ноги на ногу, едва сдерживаясь что бы начать тараторить.

— Ну, выкладывай, — кивнул, указав на пустой ящик, напротив.

Бяшка шмыгнул носом, уселся и азартно подался вперед.

— На Апрашке нынче люто, Сеня. Фараоны и околоточные по линиям носятся, как в жопу ужаленные! — зашептал он, округлив глаза. — Все ряды шерстят. Даже на Толкучке барышников трясут, покоя не дают. Шухер знатный. В городе говорят не лучше.

— Ожидаемо, — кивнул. — Что по местам?

Бяшка гордо выпятил худую грудь и загнул палец.

— Три места, Сеня. Везде носом поводил. Первое — у самой Толкучки. Хозяин там старик Ерофеич, старым тряпьем и солдатскими шинелями торгует. Просит всего три рубля. Но место гнилое, я так скажу. Он пьет по-черному. Да и публика там шастает нищая, на хорошие вещи денег нет.

— Нам такого не надо, — помотал я головой.

— Второе место жирное. В самом центре Суконной линии. Купец Носов сдает стол. Но этот индюк просит двадцать пять целковых! И еще морду воротить будет, что бы ему в ножки кланялись. К тому же там околоточный часто крутится. На виду будем.

— Хм, — задумался я. А еще чего есть?

Бяшка хитро прищурился и загнул третий палец.

— А вот третье — в самую точку. Тоже суконный ряд, но с краю. Хозяин — Кузьма Петров, ситцем да дешевыми тканями торгует. Жадный до одури, за копейку удавится, зато лишнего не спросит. Сдает светлый угол у самого входа и дубовый прилавок. Просит десятку в месяц. Про городового знаешь. Нужно будет еще старшему дворнику рублик. Кузьма купец гильдейский, бумага у него справная. Если ему еще чуть накидывать, он нас в обиду не даст.

Быстро прикинув расклад, одобрительно хмыкнул.

— Берем у Кузьмы, — вынес вердикт. — Завтра к нему сходишь, скажешь нашел того кто снимет, пусть пару дней место придержит.

— Схожу, чего не сходить то, — улыбнулся Бяшка.

— Еще что интересного углядел?

— Да все так же, что и было! — хихикнул Бяшка. — Приказчики спитой чай собирают, сушат да продают! А в обувном ряду старые штиблеты жиром мажут, аж блестят, и за новые выдают. Если покупатель варежку разинет обдерут до нитки и перекрестятся.

Бяшка перевел дух и посерьезнел.

— Но торгаши сейчас тоже трясутся. Пристав накинул за покровительство. Плачут, но несут.

— Молодец.

Получив одобрение, Бяшка довольно кивнул и юркнул в свой угол к буржуйке.

Пацаны, разомлевшие после сытного ужина и горячей каши, расселись по топчанам. Лишь Спица старательно выводил что-то карандашом на листе, а Кот, привалившись к балке за этим наблюдал.

— Ну, не томи, — обратился я к Коту. — Как прогулка?

Кот криво усмехнулся и вытащил из-за пазухи ассигнации.

— Прогулялся, Сеня, еле ноги унес. Городовые злые, как собаки, на каждого встречного кидаются.

Он протянул мне деньги.

— Тут сто двадцать рублей. В четырех тайниках лежало по тридцатке, как и заказывали. Аккуратно все, без хвостов. Никто меня не видел, я проверял.

Сто двадцать целковых — неплохое подспорье, учитывая наши траты.

— А остальные четыре? — спросил я, пересчитывая стопку по десятке.

Кот помрачнел, а Спица подобрался.

— Пусто, Сеня, — сплюнул Кот.

Спица откашлялся и глянув в бумагу принялся читать:

— Значит так, Сеня. В тех тайниках, что были деньги это у нас: мадам Жулькова из шляпного, Исаак Розенберг из оптики, штабс-капитан с Литейного и Штольц-аптекарь. Эти, видать, за шкуру свою трясутся сильнее, чем за мошну. А вот зажали…

Он ткнул пальцем в список.

— Карл Фридрихс с Невского. Часовщик. Жоржа Борман , — продолжил Спица, — тот, что пацанов-разносчиков догола на морозе раздевает. Еще купец-старовер из Гостиного двора, — вставил Кот. — Корнилов который. И самый паскудный, — Спица понизил голос, — Толстяк из Пассажа, ну тот который мальчишек то…— скривился Спица.

Я молча слушал.

— Значит, Фридрихс, Борман, Старовер и Толстяк, — негромко повторил я, и пацаны притихли. — Решили, что урок Амалии не про них! Навестим их. Но позже. Сейчас на улице все утихнет, да с приютом разберемся.

Парни притихли

— А по Толстяку из Пассажа… Тут дело принципа, а не денег. Узнаем где он живет, да встретимся. Поговорим так, чтобы до конца жизни только в туалет ходить мог.

Пацаны согласно загудели.

— Всё, отбой, — я махнул рукой. — Кот, молодец. Деньги пойдут в дело. Завтра тяжелый день, всем спать.

Сон долго не шёл, я ворочался. А перед глазами стоял Пахомыч и его слова. Поворочавшись все же заснул.

Утро вторглось на чердак лязгом чугунной дверцы — Упырь выгребал золу, перед новой топкой. Скинув одеяло, размялся. Рядом с кряхтением поднимались остальные.

Быстро умывшись ледяной водой из ведра, мы потянулись вниз.

На кухне вовсю кипела жизнь. Даша вместе с девчонками сидела за дощатым столом, прихлебывая чай. У раскаленной плиты дымился пузатый котел.

— А мы вас ждали! — усмехнулась она, смахивая выбившуюся прядь со лба. — Налетай, пока горячее.

Застучали ложки по мискам. Яська едва не опрокинул на себя кипяток, за что мгновенно получил подзатыльник от Кота.

Парни доев начали надевать повязки дежурных. Впереди ждал второй день генеральной уборки.

Допив чай, поднялся. Внутри царило спокойствие. Оставалось лишь дождаться врачей и закрыть вопрос с карантином.

Шагнув в коридор, я замер.

Со стороны столовой доносились крики и вопли.

Переглянувшись с Васяном, ускорил шаг. Парни рванули следом.

Распахнув двери, мы ввалились в столовую.

Владимир Феофилактович стоял, побледнев и махал руками, пытаясь перекричать толпу.

Толпа из полусотни пацанов бунтовала.

— Сил нет тухнуть! — надрывался кто-то из старших.

— Сами свои полы мойте! — вторил ему ломкий голос.

— Батрачить не будем! Заперли тут нас, да измываетесь.

— Священника нет, причастия давно не было.

Орава заводилась от собственного крика, распаляя себя всё сильнее.

И тут из самой середины беснующейся толпы, из-за чужих спин, вылетел полный злобы вопль:

— А мы околоточному всё скажем! Скажем, что нет никакой свинки! Всё придумали, чтобы нас запереть, и мы тут сгнили!