Глава 15

Ирина позвонила в восемь утра.

Я ещё не ушёл из дома — пил чай на кухне, Нина Васильевна уже встала, возилась у плиты. Телефон в коридоре зазвонил резко. Я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева. — Голос ровный, но что-то в нём было другое. Не напряжение — сосредоточенность, как перед чем-то важным. — Обыски прошли.

— И?

— В кабинете Громова на заводе нашли тетрадь с параллельной бухгалтерией. Рукописную. За четыре года — суммы, даты, инициалы. — Пауза. — И три доверенности на имя Колосова Михаила Петровича. Нотариально заверенные.

Я молчал секунду.

— Это официальные вещественные доказательства.

— Да. Приобщены к делу. — Ирина говорила быстро, чётко. — Следствие имеет полный комплект: финансовые документы, показания трёх свидетелей, вещественные доказательства. Дело передаётся сегодня — официально, с сопроводительными бумагами.

— Громов знает?

— Его адвокат знает. Шахов получил уведомление час назад. — Пауза. — Воронов.

— Да?

— Я не знаю, что Громов сделает с этой информацией. Но вы понимаете, что он может сделать.

— Понимаю.

— Хорошо. — Трубка помолчала секунду. — Это было сложное дело. Вы сделали его правильно.

Она положила трубку. Я постоял у телефона, потом вернулся на кухню.

Нина Васильевна посмотрела на меня.

— Хорошие новости?

— Хорошие.

— Тогда садись, ешь. Хорошие новости лучше встречать с едой.

Я сел. Она поставила передо мной тарелку — яичница, хлеб, чай. Простой завтрак, быстрый.

Я ел и думал о тетради с параллельной бухгалтерией. Рукописная, четыре года. Громов вёл её сам. Умный человек — и оставил рукописную тетрадь в рабочем кабинете. Или думал, что до неё не доберутся. Или — ему нужно было её держать при себе, чтобы контролировать цифры.

Люди делают ошибки. Даже умные.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Сегодня кончается.

Она посмотрела на меня. Долго, спокойно.

— Хорошо, — сказала она.

— Почему хорошо?

— Потому что ты давно несёшь это. — Она взяла кружку. — Видно было.

Я доел. Встал, оделся.

— Не знаю, когда вернусь, — сказал я в коридоре.

— Ничего. Суп будет на плите.

Я вышел.

Горелов уже был в горотделе. Сидел за столом, смотрел в окно. Обернулся, когда я вошёл.

— Ирина звонила?

— Да.

— Мне тоже. — Он помолчал. — Тетрадь.

— Тетрадь. И доверенности.

— Этого достаточно для суда?

— Ирина говорит — да.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах.

— Громов сейчас где?

— Не знаю. Адвокат получил уведомление час назад.

Горелов посмотрел на меня.

— Он побежит.

— Я тоже так думаю.

— Петька дежурит?

— Должен. Он работает до двух.

— Значит, если Громов сунется на вокзал до двух — Петька увидит.

— Должен увидеть.

Горелов закурил. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.

— Воронов.

— Да?

— Ты думаешь, он успеет?

— Не знаю. Адвокат умный. Мог посоветовать уехать сразу, не ждать. — Я думал. — Или мог посоветовать держаться. Оспаривать, затягивать. Это тоже вариант.

— Какой вариант выберет Громов?

Я думал о нём. О кабинете с фикусом, о прямой спине, о том, как он смотрел на меня — спокойно, оценивающе. Человек, который привык управлять ситуацией. Человек, у которого всегда был план.

Сейчас плана не было. Тетрадь нашли. Доверенности нашли. Три свидетеля.

Когда у такого человека кончаются варианты — он делает то, что делают все. Бежит.

— Побежит, — сказал я.

Горелов кивнул.

— Тогда ждём Петьку.

Петька позвонил в половину двенадцатого.

Горелов взял трубку сразу — он ждал, сидел рядом с телефоном.

— Да. — Пауза. — Где? — Ещё пауза. — Хорошо. Не подходи к нему. Просто смотри.

Он положил трубку. Посмотрел на меня.

— Второй зал ожидания. Билетная касса номер три. Серое пальто.

Я встал.

— Едем.

На вокзале в половину двенадцатого было людно — это был час отправления нескольких поездов. Носильщики с тележками, женщины с сумками, военные с чемоданами. Обычный советский вокзал в обычный будний день.

Мы вошли через главный вход. Горелов шёл слева, я справа — это было инстинктивно, без договора.

Второй зал ожидания — прямо и направо. Деревянные скамейки, высокие окна, шум голосов и объявлений по громкоговорителю.

Громов стоял у кассы номер три.

Я увидел его сразу — серое пальто, прямая спина. Он стоял в небольшой очереди — человек пять перед ним. Держал портфель. Смотрел вперёд.

Я остановился. Горелов — рядом.

— Подождём, пока выйдет из очереди, — сказал я тихо. — В очереди — лишние люди.

— Понял.

Мы встали у колонны. Смотрели. Громов продвигался к кассе — медленно, в очереди. Не оглядывался. Спокойный — или выглядел спокойным.

Через семь минут он оказался у окошка. Что-то сказал кассирше, она что-то ответила. Он достал документы — удостоверение, что-то ещё. Кассирша начала оформлять.

Горелов посмотрел на меня. Я кивнул.

Мы подошли в тот момент, когда Громов взял билет из окошка и отошёл в сторону. Он ещё смотрел на билет — проверял, наверное. Поднял голову.

Увидел меня.

Что-то произошло с его лицом — очень быстро, на долю секунды. Не страх — что-то другое. Может, узнавание. Может, понимание.

Потом лицо стало снова спокойным.

— Громов Валентин Сергеевич, — сказал Горелов. — Угро. Попрошу пройти с нами.

— На каком основании?

— На основании того, что нам нужно с вами поговорить.

— У меня поезд.

— Поезд подождёт, — сказал Горелов. — Пройдёмте.

Громов смотрел на Горелова. Потом — на меня. Долго. С тем же выражением, что в кабинете на заводе — оценивающим, ровным.

Я смотрел обратно.

— Валентин Сергеевич, — сказал я тихо. — Стакан с водой стоял ровно.

Что-то случилось с его лицом.

Не разрушение — трещина. Маленькая, едва заметная. В контроле, который он держал так долго. Он знал про этот стакан. Он знал, что я это знаю. Он не знал, что это дойдёт до этой минуты.

Он молчал секунду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пройдём.

И пошёл к выходу — сам, без сопротивления. Горелов рядом. Я сзади.

Умный человек понимает, когда кончено.

В горотделе Громова принял Нечаев — официально. Горелов составил протокол задержания. Прокуратура была уведомлена в течение часа. Шахов появился через полтора часа — с папкой, с ходатайством, с профессиональным спокойствием на лице.

Всё шло по процедуре. Советская машина, которая работала медленно в обычные дни, в такие дни работала точно.

Я сидел в кабинете и писал рапорт. Обычный рапорт — кто, что, где, когда. Горелов сидел напротив, писал своё. Маша печатала в приёмной — методично, как всегда.

Это было обычным. После всего — обычным.

В половину третьего Нечаев вышел из кабинета для допросов. Прошёл по коридору, зашёл к нам. Посмотрел на Горелова, потом на меня.

Пожал руку Горелову. Молча — без слов, просто пожал.

Потом — мне. Тоже молча.

Это было больше, чем любые слова.

— Работайте, — сказал он и ушёл.

Людмила позвонила в четыре.

Я снял трубку.

— Воронов.

— Это Людмила Кравцова. — Голос спокойный, без слёз. — Я слышала. По городу уже говорят.

— Говорят быстро.

— Говорят. — Пауза. — Я хотела сказать спасибо.

— Не за что.

— Есть за что, — сказала она. — Вы помните — я вам говорила про Громова. Утром, после. Вы могли не слушать. Или слушать и ничего не делать.

— Я делал своё дело.

— Я знаю, что вы так думаете, — сказала она. — Но для меня это не просто дело. Николай Иванович был… — Она замолчала на секунду. — Он был хорошим человеком. Он заслуживает справедливости.

— Он её получит, — сказал я.

— Надеюсь. — Пауза. — Спасибо, Воронов.

Она положила трубку.

Я сидел с трубкой в руке секунду. Потом положил.

Горелов смотрел на меня.

— Кравцова?

— Да.

— Что сказала?

— Спасибо.

Горелов кивнул. Вернулся к бумагам.

Вера не позвонила.

Я ждал — не специально, просто — думал, может, позвонит. Узнала же. По городу говорят.

Не позвонила.

Это было правильно. Её муж арестован. Она живёт в ухоженной тюрьме на другом конце города. Что она скажет? Что скажу я?

Некоторые вещи заканчиваются просто тишиной. Это тоже вариант.

В половину шестого зашёл Горелов — я уже собирался уходить.

— Воронов.

— Да?

— В воскресенье — рыбалка.

Я посмотрел на него.

— Вторая?

— Вторая. — Он держал пальто в руке. — Первая была — до. Это будет — после.

— Разница есть?

— Есть, — сказал он. — До — это сближение. После — это другое.

— Что другое?

Он думал секунду.

— Просто рыбалка, — сказал он. — Без дел. Просто так.

Я смотрел на него. Горелов Степан Иванович, сорок пять лет, двадцать один год в угро, жена Аня, Витька Катя Мишка, хрущёвка на Кировой. Человек, который принял что-то непонятное, потому что решил доверять.

— Хорошо, — сказал я.

— В шесть утра, — сказал он. — Оденься теплее. Ноябрь всё-таки.

Он ушёл. Я постоял секунду. Потом тоже оделся, вышел.

На улице было холодно — по-настоящему холодно, первый раз так. Ноябрь. Дыхание видно. Асфальт сухой, но где-то в воздухе чувствовалось — скоро снег. Может, завтра. Может, через день.

Я шёл домой и думал о Маше.

Не остро — просто думал. Тихо, как думают о чём-то, что стало частью фона. Она там, я здесь. Это факт, к которому я привык — слово Веры и Нины Васильевны, одно слово.

Кузнецов стоял у подъезда и смотрел на окна. Дочь восемь лет, первый класс. Я дал ему двенадцать копеек в магазине на следующий день — нет, это был другой мальчик, другой магазин. Но Кузнецов — я думал о нём.

Есть люди, которые стоят у подъезда и смотрят на окна. Есть люди, которые не могут стоять — потому что слишком далеко, потому что невозможно. Кузнецов хотя бы видел свет в окне.

Я не видел ничего.

Думал об этом — и не чувствовал острой боли. Тупая привычная нота. Это пугало ещё месяц назад. Сейчас — просто факт.

Расстояние становится нормой. Это не значит, что Маша стала меньше важна. Это значит — я нашёл способ жить с этим. Рядом с этим. Как Нина Васильевна — с Гришей. Тихо, всегда рядом.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом — честно, без ответа. Вернуться некуда физически. Тело умерло на МКАДе. Маша думает, что меня нет. Зоя думает, что меня нет. Всё, что было — было.

Здесь — Горелов. Нина Васильевна. Нечаев, который пожал руку молча. Митрич с плохим вином. Дело, которое закончилось правильно.

Оба варианта были правдой одновременно. Это было странно — и одновременно нормально.

Я дошёл до улицы Строителей. Зашёл в подъезд.

Ирина позвонила в восемь вечера.

Я уже поел — Нина Васильевна сделала суп, как обещала — и сидел у себя в комнате с тетрадью. Не писал — просто держал. Думал.

Коммунальный телефон зазвонил. Нина Васильевна вышла, потом постучала ко мне.

— Тебя. Женщина.

Я вышел, взял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева, — сказала Ирина. — Последнее на сегодня.

— Слушаю.

— Громов официально задержан. Следствие принято к производству. Шахов подал два ходатайства — оба отклонены.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила она. Пауза — необычная для неё, чуть длиннее нормы. — Воронов.

— Да?

— Вы работаете второй месяц.

— Третий, — поправил я.

— Третий. — Ещё пауза. — Это было сложное дело. Я видела много сложных дел. Это — из тех, которые делаются не по учебнику.

— Учебника по этому нет.

— Нет, — согласилась она. — Именно. — Пауза. — Хорошая работа.

Это было третье «хорошая работа» от неё за всё время. Первое — после открытия дела. Второе — после недели с тремя свидетелями. Третье — сейчас.

Каждый раз — короче. Каждый раз — весомее.

— Спасибо, — сказал я.

— Спокойной ночи, Воронов.

— Спокойной ночи.

Я положил трубку. Стоял у телефона секунду.

Нина Васильевна вышла из кухни — смотрела на меня.

— Всё? — спросила она.

— Всё.

Она кивнула.

— Иди поспи. Ты не спал нормально всю неделю.

— Откуда вы знаете?

— Слышу через стену. — Просто, без упрёка. — Иди.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг на кушетку. Смотрел в потолок.

Трещина. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Знаю наизусть.

Думал о Громове — о том, как он взял билет из окошка и обернулся. О долю секунды — трещина в контроле. О том, как пошёл к выходу сам, без сопротивления.

Умный человек. До конца.

Думал о трёх свидетелях. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой и картошкой с огорода.

Разные люди — одно дело.

Думал о Горелове. О рыбалке в воскресенье — второй. «До — это сближение. После — это другое. Просто рыбалка. Просто так».

Это было хорошей формулировкой.

Думал о Маше. Как думают о горе за окном — оно есть, оно там, это факт. Тихая фоновая нота.

Потом перестал думать.

Просто лежал.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.

Скоро снег.

Я закрыл глаза.