Глава 14

Колосов позвонил в понедельник.

Не мне — Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров — насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется — по крайней мере, пока нет суда.

— Испугался, — сказал я.

— Испугался, — согласился Горелов. — Но показания — есть.

— Есть.

— Тогда — ладно.

Это было правдой. Колосов сделал главное — пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом — его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.

Я не осуждал.

Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала — ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не знал. Сказал — скорее всего. Она сказала — достаточно.

Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.

Не испуганным — другим. Я видел это сразу — по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.

Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Что случилось?

Он поставил кружку. Посмотрел на меня — прямо, без отведения взгляда.

— Вчера вечером ко мне подошли, — сказал он. — После работы. У входа в подъезд.

— Кто?

— Не знаю. Незнакомый человек. Сказал — Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал — ну. Он сказал — вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.

— Дословно?

— Примерно так. — Горелов взял кружку опять. — Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.

Я смотрел на него. Громов работал через людей — всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда — это его метод.

— Ты испугался? — спросил я.

— Нет, — сказал Горелов. Быстро — и я понял, что это правда, а не демонстрация. — Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.

— Значит, ты стал важным.

— Или ты стал, — сказал он. — А я рядом.

Я думал.

— Что ты сделал?

— Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально — я сказал, да, устал просто. — Он помолчал. — Утром решил тебе рассказать.

— Правильно.

— Воронов, — сказал он. — Я не собираюсь отступать.

— Я знаю.

— Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.

— Я знаю, — повторил я.

Мы помолчали. За окном было серое утро — ноябрь уже почти, небо плотное.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Тебе говорили не лезть.

— Говорили.

— И что?

Горелов поднял голову — посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел теперь иногда. Что-то сложное, в чём смешивались упрямство, усталость и что-то ещё, что я не умел назвать.

— Ничего, — сказал он. — Просто говорю, что говорили.

Мы смотрели друг на друга. Потом он взял кружку, допил чай. Встал.

— Пойдём работать, — сказал он. — Дел хватает.

Дел действительно хватало. Октябрь давал рутину — мелкие кражи, пьяные вызовы, жалобы, участковые. Всё то, что продолжалось независимо от Громова и ревизоров и следствия. Жизнь не останавливалась на большие дела.

Мы с Горелoвым разъехались по разным адресам. У него был вызов на Заречной — опять что-то по хулиганству. У меня — два адреса, несложных. Кража из магазина на Советской, потом — жалоба от жильцов дома на улице Кирова на подозрительного человека.

Кражу из магазина отработал быстро. Продавщица узнала вора — постоянный клиент, местный выпивоха, брал иногда и платил, иногда и нет. На этот раз не заплатил. Нашли его у соседнего дома — он ещё не успел уйти. Деньги не нашлись, но он сам вернул бутылку — целую, не открытую.

— Я только подержал, — сказал он.

— Видел я таких, которые «только подержали», — сказал я. — Пошли в отдел, объяснение напишешь.

На Кировой — жалоба о подозрительном — оказалось проще. Незнакомый мужчина стоял у дома несколько дней подряд, смотрел на окна. Жильцы написали участковому. Участковый переслал нам.

Я пришёл на адрес — поговорил с жильцами, потом прошёлся по кварталу. Мужчина стоял там же, у угла. Лет пятидесяти, в тёплой куртке. Смотрел на один из подъездов.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый.

— Документы есть?

Он достал. Местный — улица Победы, не отсюда. Кузнецов Анатолий Михайлович.

— Что делаете здесь?

Он помолчал. Потом сказал — тихо:

— Бывшая жена живёт. Дочка. Меня не пускают. — Пауза. — Вот стою.

Я смотрел на него. Немолодой мужчина у подъезда — смотрит на окна, надеясь увидеть дочку. Или хотя бы свет в её комнате.

— Сколько лет дочке?

— Восемь.

— Давно разведены?

— Три года.

— Решение суда по общению с ребёнком есть?

— Есть. Каждые выходные. Но она не даёт. — Он опустил голову. — Говорит — ребёнок не хочет. Ребёнок хочет, я знаю. Просто она говорит ему, что нельзя.

Я думал секунду. Это была не моя история, не мой уровень — это гражданское, семейное, суд и адвокаты. Я ничего не мог сделать официально.

— Кузнецов, — сказал я. — Стоять у подъезда — это не решение. Соседи пишут жалобы. Если продолжите — участковый составит протокол.

— Я ничего не делаю.

— Я знаю. Но так нельзя.

Он смотрел на подъезд.

— Тогда как?

Я молчал секунду. Потом сказал:

— Есть юридическая консультация на улице Советской. Бесплатная. Для граждан. Там помогут с документами — как обжаловать отказ в общении с ребёнком.

— Я пробовал.

— Пробовали один раз или несколько?

— Один.

— Попробуйте ещё. Система медленная, но работает. — Я смотрел на него. — Если имеете право видеть дочь — добивайтесь. Через суд. Не стоянием у подъезда.

Он кивнул. Не радостно — просто кивнул.

— Идите домой, — сказал я. — Сегодня — идите.

Он пошёл. Медленно, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед.

Восемь лет дочке. Как Маше.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в отдел.

Вечером, когда я возвращался домой, Зимин стоял у подъезда.

Не у чужого — у моего. Улица Строителей, четырнадцать. Стоял у ступеней, смотрел на улицу. Пальто, папка. Как всегда.

Я увидел его метров за двадцать. Остановился на секунду. Потом пошёл дальше — ровно, не меняя шага.

Он обернулся, когда я подошёл. Посмотрел на меня. Кивнул.

Я кивнул.

Он не сказал ничего. Я не сказал ничего.

Мы стояли рядом секунду — не больше. Потом он повернулся и пошёл по улице. Неторопливо, с папкой.

Я смотрел ему вслед. Думал.

Угроза или контроль — я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» — контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.

Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи — и в советской системе они могли существовать параллельно.

Я вошёл в подъезд.

На кухне пахло супом.

Нина Васильевна уже встала — после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.

— Как?

— Нормально. — Она помешивала суп. — Сегодня вышла в магазин.

— Далеко?

— До угла. Хватило. — Обернулась. — У тебя опять лицо рабочее.

— Какое у меня лицо?

— Когда думаешь о работе — вот такое. — Она не показала какое, просто сказала. — Садись, поешь.

Я сел. Она налила суп — гороховый, густой. Хлеб. Чай.

Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает — как бы вы себя чувствовали?

Она подумала.

— Зависит от того, кто наблюдает.

— Как это?

— Ну, — она взяла кружку, — если наблюдает человек, который желает плохого — это одно. А если — тот, кому важно, что с тобой — это другое.

— Оба варианта неприятны.

— Неприятны, — согласилась она. — Но по-разному. — Пауза. — Когда Гриша работал — за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил — лучше знать, что следят, чем не знать.

— Почему?

— Потому что если знаешь — ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.

Я думал об этом.

— Не один — это хорошо?

— Не один — это всегда хорошо, — сказала она просто.

Мы помолчали. Суп остывал — я не торопился.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Завтра может быть трудный день.

Она посмотрела на меня.

— Трудный как?

— Не знаю точно. Просто — чувствую, что что-то будет.

— Хорошо или плохо?

— Надеюсь, что хорошо.

— Тогда — готовься хорошо. — Она встала, убрала тарелку. — Ешь, ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Практичный совет. Никаких лишних слов.

— Хорошо, — сказал я.

Я доел суп. Помыл тарелку. Пошёл к себе.

Утром в среду я зашёл в магазин на углу.

Там за хлебом стояла очередь — небольшая, человек шесть. Я встал. Ждал. Очередь двигалась медленно — продавщица разговаривала с каждым покупателем, это было неизбежно.

Передо мной стоял мальчик. Лет десяти — одиннадцати. Зимнее пальто, шапка набекрень, ранец за спиной — значит, до школы или после. В руках мял что-то.

Когда дошла его очередь, он подошёл к прилавку, положил деньги — монеты, мелкие. Продавщица пересчитала.

— Не хватает, — сказала она.

— Сколько?

— Двенадцать копеек.

Мальчик молчал. Смотрел на деньги — все монеты уже были на прилавке.

— У меня больше нет, — сказал он тихо.

— Тогда отойди, не задерживай.

Мальчик стоял. Не уходил.

— Что берёшь? — спросил я.

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Хлеб. — Пауза. — И молоко, если хватит.

— На хлеб хватает?

— Не знаю. Мама дала на хлеб. Но я думал, что молоко дешевле.

Я достал монеты. Положил на прилавок.

— Двенадцать копеек.

Продавщица посмотрела на меня, потом на монеты. Взяла. Отсчитала хлеб и пакет молока. Мальчик взял, посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

— На здоровье.

Он ушёл. Я купил свой хлеб, вышел на улицу.

Горелов уже ждал у отдела — курил у входа. Увидел меня, кивнул.

— Опоздал.

— На три минуты.

— Три минуты — это три минуты.

— У меня был срочный вопрос, — сказал я. — Двенадцать копеек.

Горелов посмотрел на меня. Потом — не спросил ничего. Просто кивнул.

— Нечаев ждёт, — сказал он. — Ирина позвонила. Что-то происходит.

Нечаев сидел за столом — прямой, серьёзный. Перед ним лежала тонкая папка.

— Садитесь.

Мы сели.

— Ирина Андреевна Савельева звонила час назад, — сказал он. — Следствие по делу Громова вышло на новый уровень. Горком запросил материалы у заводского архива официально — в рамках проверки по анонимному письму. — Пауза. — Материалы подтверждают расхождения. Существенные.

— Значит?

— Значит, следствие теперь имеет официальное основание для обысков. На заводе и в рабочем кабинете Громова. — Нечаев посмотрел на меня. — Это произойдёт послезавтра.

Послезавтра. Пятница.

— Громов знает?

— Официально — нет. Адвокат может догадываться. — Нечаев помолчал. — Есть риск, что попытается исчезнуть.

— Уехать?

— Да. У него есть связи в Москве. Если успеет туда — будет сложнее.

Я смотрел на Нечаева. Думал.

— Его нужно держать под наблюдением до пятницы, — сказал я.

— Именно. — Нечаев открыл папку. — Ирина уже распорядилась. Но она просила, чтобы наш отдел тоже был в курсе. — Он посмотрел на Горелова, потом на меня. — Вы оба — в курсе. Это неофициально. Официально — обыск в пятницу, не раньше.

— Если он попытается уехать до пятницы?

— Тогда — действуйте по ситуации, — сказал Нечаев. — В рамках своих полномочий.

Это была максимально размытая формулировка — и максимально точная. Он не говорил «задержите». Он говорил — действуйте.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо. — Нечаев закрыл папку. — Идите.

В коридоре Горелов достал папиросу.

— Послезавтра, — сказал он.

— Да.

— Громов может попытаться уехать уже сегодня.

— Может. Если кто-то его предупредил.

— Адвокат.

— Адвокат. Или кто-то в горкоме. — Я думал. — Нужно знать, где он сейчас.

— Как узнать?

— Митрич.

Горелов посмотрел на меня.

— Митрич знает, где Громов?

— Митрич знает всё, — сказал я. — Или знает того, кто знает.

Горелов кивнул.

— Иди. Я здесь подожду.

Я вышел.

Митрич был дома — в этот час он всегда был дома, если не пил с кем-то. Открыл быстро.

— Воронов. Срочно?

— Срочно.

— Зайди.

Я зашёл. Митрич смотрел на меня — серьёзно, без шуток.

— Громов Валентин Сергеевич, — сказал я. — Где он сейчас?

— Это зачем?

— Нужно.

Митрич думал секунды три.

— У него кабинет в горкоме и кабинет на заводе. На заводе сейчас ревизоры, он туда не ходит. В горкоме — может. — Пауза. — Есть ещё дача. В Малиновке. Туда он ездит, когда хочет исчезнуть.

— Малиновка — это далеко?

— Двадцать пять километров. По шоссе — полчаса.

— Он туда ездит на машине?

— Ну да. Колосов возил. — Митрич посмотрел на меня. — Колосов же уехал?

— Уехал.

— Тогда кто-то другой везёт. Или сам.

— Он умеет водить?

— Не знаю. Наверное.

Я думал. Дача в Малиновке. Если Громов захочет исчезнуть — он может туда. Оттуда — другой дорогой до трассы, потом поезд, Москва.

— Митрич, — сказал я. — Если увидишь что-то про Громова — позвони.

— Куда?

Я написал номер.

— Туда.

— Хорошо. — Он взял бумажку. — Воронов.

— Что?

— Это заканчивается?

Я смотрел на него.

— Скоро, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Митрич. — Потому что устал я уже про него слушать. Давно должно было закончиться.

Я ушёл.

В отдел вернулся к двум. Горелов сидел на месте, ждал.

— Дача в Малиновке, — сказал я. — Двадцать пять километров. Туда он едет, когда хочет исчезнуть.

— Когда исчезнуть — или когда подумать?

— Не знаю точно. Митрич не уточнял.

— Ладно. — Горелов встал. — Поедем смотреть?

— Нет смысла. Если он там — мы ничего не сделаем официально. Нечаев сказал — в пятницу.

— А если он оттуда уедет?

— Тогда перехватим.

— Как?

— На дороге. Или на вокзале. — Я сел за стол. — У него два варианта — поезд или машина. Поезд — через вокзал. Вокзал — один.

Горелов думал.

— Ты хочешь дежурить на вокзале?

— Нет. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на вокзале. — Я смотрел на него. — У тебя есть знакомые там?

— Есть один. Дежурный по станции. Петька Сомов, мы вместе в школе учились.

— Позвони ему. Неофициально. Если Громов появится — пусть даст знать.

— Это нарушение.

— Это просьба знакомому, — сказал я. — Никаких бумаг.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом взял трубку.

Четверг прошёл тихо.

Громов не появлялся на вокзале. Петька Сомов ничего не сообщал. Митрич тоже молчал.

Я работал обычные дела — рутина, протоколы, один выезд по хулиганству в Заречном. Горелов работал параллельно. Мы почти не разговаривали — просто были рядом, делали своё.

Вечером, перед уходом, Горелов сказал:

— Завтра в восемь. Будь готов.

— Буду.

Я шёл домой и думал о пятнице. Об обысках. О том, что Громов спокойный — Горелов видел это на заводе. Спокойный — значит, что-то есть. Либо план, либо уверенность. Либо уже ничего не может изменить.

Дача в Малиновке. Двадцать пять километров.

Если он решит исчезнуть — когда? Сегодня ночью? Утром, до обысков?

Я зашёл в коммуналку. Нина Васильевна была на кухне — читала, с кружкой. Подняла голову.

— Пришёл.

— Пришёл. Завтра рано уйду.

— Во сколько?

— В половину восьмого.

— Поставлю чайник в семь.

— Не надо, я сам.

— Поставлю, — сказала она. Это не было предложением.

Я сел за стол. Она налила мне чай — не спрашивая.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Завтра — то самое.

Она посмотрела на меня. Долго — с тем выражением, которое я у неё видел редко. Что-то тихое и серьёзное.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда всё будет хорошо.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, — сказала она просто. — Но так говорят. И иногда — правда.

Мы помолчали. Я пил чай. Она читала.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Спасибо.

— За что?

Я думал секунду. За что — за всё. За гречку в первый день, за котлеты, за картошку с грибами, за яблочный пирог, за оладьи. За то, что не задаёт лишних вопросов. За то, что читала Трифонова вслух. За настойку от ушиба. За «поберегитесь». За «хорошие люди молча ходят в аптеку».

За то, что рассказала про Гришу. За то, что живёт рядом и держит его в памяти тихо.

— Просто спасибо, — сказал я.

Она смотрела на меня.

— На здоровье, Алёша, — сказала она.

Я допил чай. Встал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Пауза. — Ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Это она уже говорила. Но правила не терял от повторения.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг, не раздеваясь сразу. Смотрел в потолок.

Трещина в потолке. Я знал её наизусть — от угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Потолок стал своим.

Думал о завтра. О Громове. О том, как он смотрел на меня в кабинете на заводе — спокойно, оценивающе. Умный человек. Привык устранять неудобное.

Завтра ему придётся встретить кое-что, что нельзя устранить. Три свидетеля. Финансовые документы. Ляхов с гликозидом.

Думал о Горелове — о том, что к нему подошли у подъезда. О том, что он пришёл утром и рассказал. О том, что сказал: не собираюсь отступать.

Думал о Маше. Восемь лет. Первый класс.

Думал о мальчике в магазине. Двенадцать копеек. Молоко.

Разные люди, разные истории. Все — живые. Все — реальные.

Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Гриша был прав.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Завтра в половину восьмого.