Глава 13

Ирина позвонила в понедельник утром.

— Воронов. Мне нужны все три свидетеля на этой неделе. Официально, для следствия. Не для меня — для следователя, который ведёт дело. Это другая процедура.

— Понимаю.

— Колосов даст показания?

— Должен. Он в Кирове сейчас — к семье уехал. Вернётся.

— Когда?

— Не знаю. Свяжусь с ним.

— До среды, — сказала она. — У меня есть время только до конца недели. Адвокат Громова подал новое ходатайство — на этот раз не об исключении показаний, а о процессуальных нарушениях при их получении. Это другое основание. Если удовлетворят — всё начнём сначала.

— Удовлетворят?

— Скорее всего — нет. Но пока рассматривают — дело тормозит. — Пауза. — Мне нужна вся доказательная база до конца недели. Официально, по протоколу, без изъянов.

— Хорошо, — сказал я. — Сделаем.

Положил трубку. Посмотрел на стол. Бумаги, блокнот, пустая кружка.

До конца недели. Три свидетеля. Это было выполнимо — если Колосов вернётся.

Я взял трубку и позвонил в Киров.

Колосов ответил с третьего звонка. Голос спокойный — спокойнее, чем в прошлый раз. Фоном слышались детские голоса.

— Колосов.

— Это Воронов.

Пауза.

— Знал, что позвоните, — сказал он.

— Когда вернёшься?

— Завтра. Я уже собирался.

— Хорошо. В среду нужно дать официальные показания следователю. Не мне — следователю, который ведёт дело. Это важно.

— Я понимаю разницу.

— Придёшь?

Молчание. Не долгое — секунд пять. Но я ждал.

— Приду, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал он. — Это правильно. — Пауза. — Жена говорит, что больше никого не видела вокруг дома. Последние дни.

— Это хорошо.

— Да. — Ещё пауза. — Воронов.

— Что?

— Вы говорили — если Громов за решёткой, ситуация другая.

— Говорил.

— Сделайте это. Пожалуйста.

Голос у него был ровный. Просьба без надрыва — просто человек, который хочет, чтобы всё это кончилось.

— Постараюсь, — сказал я.

Мы попрощались.

Петрович приехал сам.

Я этого не ожидал. В понедельник вечером, уже в половину шестого, когда я собирался уходить — дежурный позвонил в кабинет: внизу пожилой мужчина, спрашивает Воронова.

Я спустился. Петрович стоял у входа в пальто и с авоськой — в авоське были какие-то свёртки, я не понял сразу. Увидел меня, кивнул.

— Здравствуйте.

— Иван Николаевич. Что случилось?

— Ничего не случилось. — Он поставил авоську на пол — тяжёлая, оказывается. — Я приехал. Сказали, нужно официальные показания следователю. Я так понял, что скоро.

— Откуда вы знали?

— Ниоткуда. Просто — чувствую. Что-то движется. — Он пожал плечами. — Раз уж начал — надо до конца. Поэтому приехал.

Я смотрел на него. Пожилой мужчина, который три месяца молчал, потом сказал, потом ждал. Приехал сам, без вызова. Привёз авоську с какими-то свёртками.

— Что в авоське?

— Картошка, — сказал он. — С огорода. Вы же в городе живёте — где вам взять нормальную картошку. — Помолчал. — И для того человека, что приходил со мной в первый раз. Горелов.

Я почти усмехнулся.

— Он оценит, — сказал я. — Спасибо.

— Ну. — Петрович поднял авоську. — Куда идти?

— У вас где остановиться?

— Нигде. Я думал — дадите угол на ночь. У вас тут задержанных держат?

— Держим. Но вы не задержанный.

— Ну и хорошо. Мне кровать нужна, не камера.

Горелов, когда я ему позвонил, сказал — устроим. У него была договорённость с одной гостиницей через знакомого — не «Центральная», маленькая, на улице Мира, но нормальная. Петровичу хватит.

Мы устроили Петровича. Горелов забрал картошку, сказал — жена будет рада, давно хотела нормальной. Петрович кивнул серьёзно — принял как должное.

Во вторник — Ляхов.

Он пришёл в назначенное время — в десять утра, точно. В пальто, в шарфе, с портфелем. Портфель был кожаный, старый, но ухоженный. Человек с достоинством.

Мы встретились у входа в прокуратуру — я специально вышел его встретить. Он пожал мне руку — крепко, без лишнего.

— Семён Борисович. Как вы?

— Нормально. — Помолчал. — Первый раз нормально за два месяца.

Это было честно.

— Вы понимаете, что будет в кабинете? — спросил я. — Это официальная процедура. Следователь, протокол, подпись. Они будут спрашивать подробно.

— Я понимаю, — сказал он. — Я тридцать лет заполнял медицинские документы. С бюрократией знаком.

— Хорошо. Просто — говорите правду. Только то, что знаете. Не больше и не меньше.

— Я именно так и планировал.

Мы вошли внутрь.

Следователь, который вёл дело, назывался Кравцов Сергей Иванович. Лет сорока пяти, сухой, деловой, с такими очками на носу, которые он постоянно поправлял. Он принял нас в кабинете — небольшом, с хорошим светом и большим столом.

Я остался у двери — не участник, просто присутствую. Это было нарушением процедуры, строго говоря, но Ирина кивнула, когда я спросил: можно.

Ляхов сел напротив Кравцова. Портфель поставил рядом с ногой. Снял шарф.

Кравцов открыл папку, взял ручку.

— Семён Борисович. Вы уже давали показания следователю Савельевой. Сейчас мне нужно повторить то же самое в рамках официального следствия. Всё, что вы скажете, будет запротоколировано.

— Понимаю.

— Начнём с события четырнадцатого сентября. Вы были вызваны как врач на место обнаружения тела?

— Да. Меня позвонили из медпункта завода в начале восьмого утра.

— Вы прибыли на место?

— Да. Тело находилось в кабинете директора — Савченко Николая Ивановича. Он сидел в кресле за столом.

— Что вы сделали, прибыв на место?

— Констатировал смерть. Осмотрел тело. Определил ориентировочное время смерти — от двух до четырёх часов до момента обнаружения.

— То есть смерть наступила между четырьмя и шестью утра?

— Приблизительно. Более точно — только вскрытие.

— Вскрытие не проводилось.

— Нет. Я написал заключение о естественной причине смерти. Острая сердечная недостаточность.

Кравцов записывал — методично, не торопясь. Ляхов говорил ровно, смотрел в одну точку перед собой.

— Это заключение соответствовало действительности?

Пауза. Небольшая, но заметная.

— Нет, — сказал Ляхов. — Не соответствовало.

— Объясните.

— В кабинете присутствовал специфический запах. Я его идентифицировал как запах сердечного гликозида — вещества, которое при передозировке вызывает остановку сердца. Клиническая картина смерти Савченко соответствовала отравлению гликозидом в дозе, превышающей терапевтическую.

Кравцов поднял голову.

— Вы уверены в идентификации запаха?

— Уверен. Я работал в кардиологическом отделении с пятьдесят шестого по шестьдесят третий год. Я знаю этот запах.

— Почему вы не написали об этом в заключении?

Ляхов помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Тринадцатого сентября вечером мне позвонили.

— Кто?

— Не знаю. Голос незнакомый.

— Что именно сказали?

— Сказали: если я напишу что-то кроме естественной причины смерти — у меня будут неприятности. Не уточнили какие. — Пауза. — Я испугался. Я старый человек. У меня нет семьи, которую защищают, но есть привычка к тому, что лучше молчать.

— И вы написали инфаркт.

— Написал инфаркт.

Кравцов записывал. В кабинете было тихо — только скрип ручки по бумаге.

— Семён Борисович, — сказал Кравцов. — Вы понимаете, что ваше заключение способствовало сокрытию убийства?

— Понимаю, — сказал Ляхов. — Именно поэтому я здесь.

Это было сказано просто. Без пафоса, без надрыва. Просто человек, который пришёл исправить то, что сделал неправильно.

Я смотрел на него из-за двери. Думал о том, что он два месяца не спал. Что потом пришёл молодой лейтенант, которого никто не отправлял, и поговорил без протокола. И он кивнул.

Иногда достаточно просто прийти.

Допрос продолжался ещё сорок минут. Кравцов спрашивал подробно — про дозу, про механизм действия гликозидов, про клиническую картину. Ляхов отвечал спокойно, профессионально. Это был его материал — тридцать лет медицины.

Когда вышли, Ляхов надел шарф у входа в прокуратуру. Посмотрел на меня.

— Вот и всё, — сказал он.

— Вот и всё. — Я пожал ему руку. — Спасибо.

— Это я должен говорить спасибо, — сказал он. — Вы пришли. Сами. Без бумаги.

— Это работа.

— Нет, — сказал он. — Это не работа. Работа — это протокол. То, что вы пришли вечером домой и поговорили — это не работа. — Пауза. — Это другое.

Я не нашёлся что ответить. Кивнул.

Он ушёл по улице — маленький, в пальто, с портфелем. Прямая спина.

В среду — Колосов.

Он вернулся из Кирова во вторник вечером — позвонил, сказал: приехал. Голос усталый, но твёрдый. Жена с детьми осталась — пусть ещё побудут, так спокойнее. Он понимал: если всё закончится правильно, они смогут вернуться.

Если.

В среду в девять он был в прокуратуре. Я встретил его у входа — так же, как Ляхова. Он выглядел иначе, чем в прошлый раз у себя дома. Там — серое лицо, напуганный взгляд. Сейчас — просто усталый. Разница.

— Как добрался? — спросил я.

— Нормально. Автобус три часа.

— Семья в порядке?

— В порядке. Аня говорит — дети привыкли, Мишка подружился с соседским мальчишкой. — Он чуть улыбнулся — коротко, без радости. — Восемь лет — легко привыкают.

Мы вошли.

Адвокат Громова был на допросе.

Это я не предусмотрел — или предусмотрел, но не думал, что тот придёт лично. Адвокат звался Шахов Андрей Борисович — лет пятидесяти, холёный, с таким лицом, на котором профессиональное спокойствие было выработано до состояния маски. Сидел рядом с Колосовым, держал папку.

Кравцов открыл заседание. Шахов сразу поднял руку.

— Прошу занести в протокол: мой клиент Колосов Михаил Петрович даёт показания добровольно, однако я оставляю за собой право на процессуальные возражения в случае некорректных вопросов.

— Занесено, — сказал Кравцов ровно.

Я стоял у стены — снова у двери, снова наблюдатель. Смотрел на Колосова. Тот сидел прямо, руки на столе. Смотрел на Кравцова.

— Михаил Петрович, — начал Кравцов. — Вы работаете водителем у Громова Валентина Сергеевича с какого года?

— С семьдесят четвёртого.

— Пять лет.

— Да.

— Тринадцатого сентября этого года вы находились на территории завода?

— Да. Я ждал Громова — должен был его везти.

— Где именно ждали?

— У кабинета. В коридоре.

— Дверь в кабинет была закрыта?

— Не до конца. Сантиметров двадцать открыта.

Шахов что-то написал в папке.

— Что вы слышали?

— Громов говорил по телефону.

— О чём?

— Я слышал фрагменты. — Колосов говорил ровно, как говорят заученное — не потому что выучил специально, а потому что повторял это про себя многократно. — Он сказал: нужно добавить в воду. Назвал количество. Потом сказал: сердце остановится. Выглядит естественно.

— Точные слова?

— Насколько я помню — точные. Это не то, что забывается.

— Потом?

— Потом он назвал имя. Николай Иванович.

— Это Савченко Николай Иванович?

— Я так понял. Других Николаев Ивановичей на заводе такого уровня не было.

Шахов поднял руку.

— Возражение. Свидетель интерпретирует услышанное, а не воспроизводит факты.

— Принято, — сказал Кравцов. — Михаил Петрович, воспроизведите только то, что слышали дословно.

— Слышал: «добавить в воду», количество, «сердце остановится, выглядит естественно», «Николай Иванович». — Колосов смотрел на Кравцова ровно. — Только это.

— Хорошо.

Допрос продолжался. Шахов возражал несколько раз — методично, профессионально. Кравцов отклонял или принимал. Колосов отвечал на вопросы чётко, без лишних слов.

Я смотрел на это и думал: он готовился. Не специально, не с адвокатом — просто прокручивал в голове много раз. Знал, что будут возражения. Знал, что надо говорить только факты.

Умный человек. Испуганный — но умный.

Через час допрос закончился. Шахов попросил копию протокола. Кравцов сказал — в установленные сроки.

В коридоре Колосов остановился рядом со мной.

— Как?

— Хорошо, — сказал я.

— Он будет пытаться оспорить.

— Будет. Но у нас ещё двое. — Я посмотрел на него. — Ты держался.

— Старался.

— Этого достаточно.

Он кивнул. Пошёл по коридору — к выходу, на улицу, к автобусной остановке. Спина у него была прямая.

Петрович был в четверг.

Кравцов принял его в два часа дня. Я к этому времени уже устал от прокуратуры — за три дня я провёл здесь больше времени, чем за предыдущие два месяца. Но пришёл. Встретил Петровича у входа.

Он выглядел отдохнувшим — маленькая гостиница на улице Мира ему понравилась, сказал. Тихо, чисто, хозяйка пожилая, готовит хорошо.

— Готовы? — спросил я.

— Готов давно, — сказал он. — Ещё в январе был готов. Просто боялся.

— А сейчас?

— Сейчас тоже боюсь. — Он пожал плечами. — Но меньше. Когда долго боишься — привыкаешь немного.

Это слово опять.

Мы вошли.

Петрович говорил иначе, чем Колосов и Ляхов. Не потому что хуже — просто иначе. Колосов был точным и сжатым. Ляхов — профессиональным и спокойным. Петрович — подробным. Он рассказывал, как рассказывают люди, которые долго держали что-то в себе и наконец могут выпустить.

Он начал с самого начала — с семьдесят четвёртого года. Как пришёл Громов, как предложил схему, как он — Петрович — отказался сначала. Как Громов объяснил «последствия». Как он согласился.

— Вы видели движение средств по счетам? — спросил Кравцов.

— Видел. Я был главным бухгалтером. Видел всё.

— Опишите схему.

И Петрович описал. Подробно, с датами, с суммами, с названиями счетов. Кравцов едва успевал записывать.

Шахов на этот раз не присутствовал — Петрович не был свидетелем по делу Громова напрямую, он свидетель по делу о финансовых махинациях. Другое производство, другой кабинет, другой следователь — молодой женщина лет тридцати, которая слушала внимательно и задавала точные вопросы.

Через два часа Петрович вышел. Я ждал в коридоре.

— Ну? — спросил он.

— Хорошо.

— Она умная, — сказал Петрович про следователя. — Понимает цифры.

— Это её работа.

— Да. — Он надел пальто. — Воронов.

— Что?

— Ты правильно сделал, что пришёл ко мне. Тогда, в первый раз. — Пауза. — Я бы сам не решился.

— Я знаю.

— Откуда?

— Видел людей, которые не решаются. — Я смотрел на него. — И людей, которым нужен один толчок.

— Один толчок, — повторил он. — Да. — Взял авоську — пустую теперь, картошку отдал ещё в первый день. — Я поеду домой. Завтра утром автобус.

— Хорошо. Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. — Он пожал мне руку. — Живи долго, лейтенант.

Он пошёл по коридору. Небольшой, в ватнике, с пустой авоськой.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что всё трое — Колосов, Ляхов, Петрович — разные. Один испугался угрозы семье. Второй не мог спать. Третий держал это в себе пять лет. Разные причины, разные пути. Но все трое пришли.

Этого было достаточно.

В пятницу утром позвонила Ирина.

— Воронов. Все три показания получены, запротоколированы. Финансовые документы приобщены к делу. Расхождения в плановых книгах — запрос в горком, ответ ожидается.

— Ходатайство Шахова?

— Отклонено. — Коротко, без интонации. — Основания признаны несостоятельными.

— Значит?

— Значит, дело движется. — Пауза, чуть длиннее обычного. — Воронов.

— Да?

— Хорошая работа на этой неделе.

Это была вторая похвала от неё за всё время. Первая — «хорошая работа» после открытия дела. Эта — другая. Тише, конкретнее.

— Спасибо, — сказал я.

— Ждите следующего шага, — сказала она. — Он будет скоро.

Трубка умолкла.

Я сидел за столом и смотрел на город за окном. Октябрь кончался — листья облетели почти полностью, деревья стояли голыми, небо серое, плотное. Скоро снег.

Горелов вошёл в кабинет, посмотрел на меня.

— Ирина звонила?

— Да. Всё принято.

— Хорошо, — сказал он. Сел. Достал папиросу, помял в пальцах — не закурил. — Ты три дня в прокуратуре провёл.

— Четыре, считая сегодня.

— Четыре. — Пауза. — Устал?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Он кивнул. Закурил наконец.

— Нечаев спрашивал про тебя.

— Что спрашивал?

— Как работаешь. Я сказал — хорошо.

— И он?

— Кивнул. — Горелов затянулся. — Нечаев — человек скупой на слова. Если кивнул — значит, доволен.

Я думал об этом. Нечаев — аппаратчик, умный. Он поддержал нас в начале, когда горком давил. Сказал: официально закрыто, неофициально — без бумаг. Это был риск для него тоже.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Передай Нечаеву — спасибо.

— Сам передай.

— Лучше ты. Он тебя дольше знает.

Горелов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Передам.

После обеда я пошёл домой раньше обычного.

В коммуналке было тихо — Геннадий на работе, молодые в дальней комнате не слышно. Нина Васильевна — дверь приоткрыта, значит, дома.

Я постучал.

— Войди.

Она сидела в кресле — одетая, не в халате. Значит, уже лучше. На столе перед ней — вязание, но не в руках. Просто лежало.

— Как вы? — спросил я.

— Лучше. Врач сказала — ещё денёк дома, потом можно выходить. — Она посмотрела на меня. — Ты рано.

— Закончил всё на этой неделе. Пришёл.

— Садись.

Я сел на стул — тот же, что всегда. Она смотрела на меня внимательно — с той манерой, которую я у неё уже знал: смотрит и видит что-то, что сам ещё не понял.

— Устал, — сказала она.

— Немного.

— Хорошая усталость или плохая?

— Что значит хорошая?

— Когда сделал что надо. Это одна усталость. Когда зря потратил время — другая.

— Хорошая, — сказал я.

Она кивнула — серьёзно, как кивают, когда это важно.

— Подожди.

Она встала — осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится — что-то достала, что-то поставила.

Вернулась с тарелкой.

Оладьи. Небольшие, румяные, горячие — она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом — стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы болели три дня.

— Я уже не болею. — Она поставила тарелку перед ним. — Ешь.

— Откуда вы…

— Горелов позвонил. Сказал — неделя была трудная. — Она села напротив. — Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.

Я смотрел на неё.

— Это у вас принцип такой?

— Это у меня жизнь такая, — сказала она. — Ешь, пока горячие.

Я ел. Оладьи были хорошими — мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае — правильная еда.

— Горелов позвонил, — сказал я.

— Позвонил. Сказал — лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.

Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное — передал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Когда вы болели — я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто — нужно было.

— Я знаю, — сказала она.

— Откуда?

— Потому что слышала, как ты звонишь. В коридоре. — Пауза. — И потому что знаю тебя уже почти два месяца.

Почти два месяца. Я считал — пятнадцатое сентября был первый день. Сейчас конец октября. Восемь недель.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Про Гришу вы рассказывали — «маленькое дело — это тоже дело». Я думал об этом всю неделю.

Она посмотрела на меня.

— Думал — и что?

— Он был прав.

— Конечно прав. — Она взяла кружку. — Он редко ошибался в таких вещах.

— В каких именно?

— В том, что важно, а что нет. — Пауза. — Большие дела — они видны всем. Про них пишут. О них говорят. А маленькие — никто не видит. Только тот, кто делает.

— И тот, для кого делают.

— Да. — Она допила чай. — Он говорил: справедливость — это не то, что на слуху. Это то, что конкретному человеку не дали его украсть. Или вернули. Или защитили. — Долгая пауза. — Один человек — это уже много.

Я думал о Сёмине. О Крюкове. О Зое из ЖЭКа. О Петровиче, который пять лет молчал. О Колосове, который оставил семью в Кирове ради показаний. О Ляхове, который два месяца не спал.

Один человек — это много. Несколько человек — это уже что-то.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Как вы держались всё это время? — Я не уточнял — она поняла. — После Гриши. Одна.

Она помолчала.

— Привыкаешь, — сказала она. — Я уже говорила тебе это слово.

— Говорили.

— Но привыкать — это не значит забывать. И не значит переставать. — Она смотрела на стол. — Это значит — учишься жить с этим рядом. Он всегда рядом. Просто тихо.

— Это тяжело?

— Иногда. — Пауза. — Но честно. Лучше, чем делать вид, что его не было.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с кружкой чая. Семьдесят лет — в этом городе, с этим человеком, потом без него. И дальше — одна, но с ним рядом. Тихо.

— Заканчивается что-то у вас, — сказала она вдруг.

Я поднял голову.

— Что заканчивается?

— Не знаю точно. Но вы стали другим за последние дни. — Она смотрела на меня внимательно. — Тихий. Сосредоточенный. Так бывает, когда дело к концу.

— Откуда вы знаете, как это выглядит?

— Гриша так же выглядел. Когда заканчивал дело — становился тихим. — Пауза. — Это не плохо. Просто — заметно.

Я молчал.

— Страшно? — спросила она.

— Немного, — сказал я честно.

— Это нормально. — Она встала, взяла тарелку. — Доедай. Стынут.

Я доел. Помыл за собой — она не возражала. Поставил тарелку на место.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Колосов, Ляхов, Петрович — все трое дали официальные показания. Кравцов принял. Ирина говорит — дело движется. Ходатайство Шахова отклонено.

Петрович приехал сам. «Раз уж начал — надо до конца».

Ляхов: «Вы пришли. Сами. Без бумаги. Это не работа. Это другое».

Я остановился. Смотрел на последнюю строку.

Потом написал ещё:

Нина Васильевна говорит — заканчивается что-то. Видит. Она всегда видит.

Гриша: «маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек».

Три свидетеля. Ирина держит. Горком ответит на запрос. Следующий шаг — скоро.

Закрыл тетрадь.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть.

Думал о трёх людях, которых видел на этой неделе. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой.

Разные — и сделали одно.

Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне — ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.

Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне — и доверял ей понять меня.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Скоро снег. Конец октября.

Следующий шаг — скоро. Ирина сказала.

Я закрыл глаза.