Глава 12

Горком отреагировал быстрее, чем я ожидал.

Письмо ушло в пятницу. В среду утром Горелов вошёл в кабинет с такой походкой, которая означала — что-то случилось. Я уже умел читать его по движениям. Не по лицу — лицо у него всегда было одинаковым. По тому, как он ставил ногу, как держал плечи.

— На заводе ревизоры, — сказал он. — С утра.

— Кто прислал?

— Горком. Комиссия по проверке плановых показателей. — Он сел за стол, достал папиросу. — Три человека, с документами. Приехали в восемь утра, директору — вернее, исполняющему обязанности, Сырцову — предъявили предписание.

Сырцов. Я его помнил — невысокий мужик в костюме, который встречал нас с Гореловым на заводе в первый раз. Испуганный, суетливый.

— Громов знает?

— Громов там с девяти, — сказал Горелов. — По своим делам якобы. — Пауза. — Но это совпадение меня не обманывает.

— И меня.

Горелов закурил. Смотрел куда-то в сторону.

— Воронов.

— Да?

— Письмо сработало быстро.

— Да.

— Ты предполагал, что так быстро?

Честно говоря — нет. Я рассчитывал на неделю, может, полторы. Горком отреагировал за пять дней. Значит, там кто-то принял это всерьёз — либо письмо попало к нужному человеку, либо ситуация была уже на контроле по другим причинам.

— Нет, — сказал я. — Не предполагал.

— Значит, там что-то ещё происходит.

— Возможно.

Горелов докурил, открыл форточку. Посмотрел на меня.

— Что делаем?

— Ждём, — сказал я. — Ревизоры найдут расхождения — я видел их сам, они очевидные. Дальше — по ситуации.

— Громов будет управлять ревизорами.

— Попытается. Но три человека, присланные горкомом — это не один. Сложнее договориться.

— Ты оптимист.

— Я реалист, — сказал я. — Просто иногда это выглядит одинаково.

Горелов хмыкнул. Встал, надел пальто.

— Я поеду на завод. Посмотрю издали.

— Я с тобой.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты там уже был. Громов тебя знает. Если увидит — поймёт, что связь есть.

Он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Позвони, когда вернёшься.

Колосов позвонил раньше Горелова.

В половину двенадцатого. Я сидел за своим столом, писал объяснительную по какому-то мелкому делу — рутина, бумажная работа. Петрухин ушёл на выезд. В кабинете был только я.

Телефон зазвонил — внутренний, городской.

— Воронов.

— Это Колосов. — Голос тихий, напряжённый. — Ревизоры на заводе.

— Знаю.

— Вы знаете? — В голосе что-то сдвинулось. — Это вы… это из-за вас?

— Это из-за схемы, — сказал я. — Это должно было случиться.

Молчание.

— Громов там, — сказал Колосов. — Он разговаривал с одним из ревизоров. Долго. Я видел через стекло.

— Ты сейчас на заводе?

— Да. Я должен возить его — я водитель, я обязан.

— Уйди оттуда под предлогом. Скажи, что машина барахлит, надо в гараж. Что угодно.

— Он догадается.

— Может, догадается. Но ты будешь не там.

Пауза.

— Колосов, — сказал я. — Твои показания уже у следствия. Они зафиксированы, подписаны. Ты сделал своё дело.

— А если Громов выйдет сухим?

— Не выйдет.

— Откуда вы знаете?

Я не знал — точно. Но был уверен.

— Потому что у нас три свидетеля и финансовые документы, — сказал я. — Этого достаточно.

Молчание. Длинное.

— Они знают, где семья, — сказал Колосов тихо. — Аня говорила — кто-то ходил вокруг дома. В Кирове. Не один раз.

Это было новым. Я сел прямее.

— Когда?

— На прошлой неделе. Она позвонила мне, спросила. Я сказал — показалось. Но она не выдумывает.

— Адрес в Кирове — кто знает?

— Теоретически — только я. Но Громов мог узнать. У него… связи.

Я думал быстро. Семья Колосова в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но мог быть не случайный.

— Колосов, — сказал я. — Ты можешь позвонить жене прямо сейчас?

— Могу.

— Позвони. Скажи, чтобы несколько дней не выходила одна. Детей в школу провожала сама, не отпускала. Это не надолго.

— Вы думаете…

— Я не думаю ничего конкретного. Просто осторожность.

— Хорошо. — Пауза. — А я?

— Уйди с завода. Потом — домой. Никуда один не ходи.

— Это звучит страшно.

— Это звучит осторожно, — поправил я. — Разница есть.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

Я положил трубку. Сидел минуту — думал. Семья в Кирове. Давление не только на Горелова — на всех, кто дал показания. Это Громов работал системно. Умный человек.

Позвонил Ирине.

— Савельева.

— Это Воронов. У Колосова возможная угроза семье. Кто-то ходил вокруг дома его жены в Кирове.

Пауза.

— Это информация или заявление?

— Пока информация. Официального заявления нет.

— Без заявления я не могу ничего сделать официально.

— Я понимаю. Просто — имейте в виду. Если Колосов откажется от показаний — возможно, это давление.

— У нас Ляхов, — сказала она.

— Да.

— Ляхов не откажется?

— Нет, — сказал я. Я был уверен в этом. Ляхов два месяца не спал нормально — ему нужно было сказать, чтобы спать. — Он не откажется.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Спасибо.

Трубка умолкла.

Горелов вернулся в два.

Сел, снял пальто, молчал минуту. Я ждал.

— Ревизоры работают, — сказал он наконец. — Серьёзные люди, не показушные. Копаются в документах. Сырцов белый как стена.

— Громов?

— Громов разговаривал с одним из них. Потом уехал. — Горелов посмотрел на меня. — Спокойный.

— Спокойный — это плохо?

— Спокойный — значит, у него есть план.

Я думал об этом.

— Или — уже ничего не может изменить, — сказал я. — Тогда спокойствие — это не план, это маска.

Горелов помолчал.

— Ты умеешь смотреть на людей, — сказал он.

— Практика.

— Двадцать один год практики — и я так не умею.

— Ты умеешь по-другому, — сказал я. — Ты чувствуешь структуру. Я чувствую людей. Это разные инструменты.

Горелов посмотрел на меня долго.

— Воронов, — сказал он тихо.

— Да?

— Откуда ты?

Это был второй раз. Первый — после ДНК, в кабинете, «пока этого достаточно». Сейчас — другой контекст. Не любопытство. Что-то более серьёзное.

Я смотрел на него. Думал.

— Степан Иванович, — сказал я. — Ты рассказал мне историю про мужика без памяти. На рыбалке.

— Помню.

— Ты понял, что я это услышал.

Горелов молчал. Ждал.

— Представь, — сказал я медленно, — что у человека есть опыт. Много опыта. Больше, чем должно быть по возрасту. И этот опыт — из другого места. Не из этого города, не из этого времени. — Я смотрел на него. — Не в смысле другой страны. В смысле другого…

Я остановился. Это было слишком.

— Другого что? — спросил Горелов тихо.

— Другого контекста, — сказал я. — Я не могу объяснить точнее. Я сам не до конца понимаю.

Горелов смотрел на меня. Долго — дольше, чем в прошлый раз.

Я видел, как он думает. Видел, как складывает — рыбалку, историю про мужика без памяти, ДНК, Ляхова, нестандартные методы, слишком точные вопросы, слишком правильные ходы для лейтенанта второго месяца.

Видел, как что-то встало на место.

Не всё. Не правда — до правды он не доберётся, потому что правда невозможна в этой системе координат. Но — достаточно, чтобы перестать спрашивать.

— Ладно, — сказал он.

Одно слово. Спокойное, окончательное.

— Ладно? — переспросил я.

— Ладно, — повторил он. — Я слышал тебя. — Пауза. — Я не понимаю. Но слышал.

— Этого достаточно?

— Мне — достаточно.

Мы помолчали. Горелов достал папиросу — не закурил, просто держал в руках.

— Воронов, — сказал он.

— Да?

— Ты хороший опер. Откуда бы ты ни был.

Это было сказано просто. Без торжественности, без лишнего. Просто — факт, который он решил произнести вслух.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Он закурил наконец. — Иди работать. У нас ещё дел хватает.

Я встал, пошёл к своему столу. Сел. Взял бумаги.

За окном был обычный октябрьский город. Серый, холодный, свой.

Вечером я зашёл к Митричу.

Не по работе — просто так. Купил бутылку «Жигулёвского», пришёл, постучал. Митрич открыл — в майке, удивлённо.

— Чего это?

— Просто зашёл. Пиво вот.

— Ну, заходи.

Мы сидели в его маленькой комнате — он на кровати, я на стуле. Пили. Митрич рассказывал городские новости — кто с кем поругался, кто умер, кто женился. Я слушал.

— Слышал, на заводе что-то происходит, — сказал Митрич между делом.

— Слышал что именно?

— Ревизоры приехали. Мужик один с завода говорил — ходят по цехам, смотрят. — Митрич отпил. — Давно пора. Там воруют — все знают.

— Откуда знают?

— Ну, знают просто. Слесаря болтают. — Он пожал плечами. — Начальство хорошо живёт — значит, либо работают хорошо, либо воруют. Там давно уже понятно, что второе.

Я думал об этом. Слесаря болтают — советская коллективная информация. Все знают, никто не говорит официально. Потому что говорить официально — страшно, невыгодно, и непонятно, к чему приведёт.

Зато Митрич знает. И соседи. И мужики в пивной.

Это был другой вид доказательства. Не юридический — но настоящий.

— Митрич, — сказал я.

— М?

— Ты слышал что-нибудь про Громова? Партийный куратор завода.

Митрич посмотрел на меня — чуть острее, чем обычно.

— А что именно?

— Просто — что люди говорят.

— Говорят, что серьёзный человек. — Пауза. — Говорят, что умеет решать вопросы. Не всегда правильными способами, но умеет.

— Что значит — не всегда правильными?

— Ну… — Митрич подумал. — Один мужик с завода — давно это было, лет пять назад — нашёл что-то не то в документах. Пошёл жаловаться. Куда пошёл — неизвестно. Но через неделю уволился. Говорил — сам. Уехал в другой город.

— Сам?

— Говорил — сам. — Митрич поставил бутылку. — Я не знаю. Может, и сам.

— А ты что думаешь?

Митрич долго молчал.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что человек, который пять лет хорошо живёт на заводе с советской зарплатой — умеет убирать проблемы. — Пауза. — Это моё личное мнение. Я никому не говорил.

— Понятно.

— Воронов, — сказал Митрич.

— Да?

— Ты осторожно с этим. — Он смотрел на меня — не испуганно, просто серьёзно. — Я знаю, что ты делаешь. Не знаю деталей, но понимаю — что-то делаешь. — Пауза. — Осторожно.

— Стараюсь.

— Стараться — это хорошо, — сказал Митрич. — Но иногда мало.

Мы помолчали. Допили пиво.

— Ботинки нашёл? — спросил Митрич.

— Ещё нет.

— Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик — Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.

— Спасибо.

— На здоровье. — Он встал, потянулся. — Иди домой, лейтенант. Поздно уже.

Домой я пришёл около девяти.

В коридоре пахло иначе — не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.

Я остановился.

Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего — ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.

Я постучал тихо.

Тишина.

Постучал ещё раз.

— Да, — сказал голос. Слабый, но слышимый.

— Нина Васильевна. Это я.

— Войди.

Я открыл дверь.

Она лежала в кровати — поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке — стакан с водой, какая-то таблетка рядом.

— Что случилось?

— Простыла, наверное. — Голос хрипловатый. — С утра что-то не так было. К вечеру температура.

— Вы измерили?

— Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.

— Врача вызвали?

— Нет. К чему зря беспокоить.

Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит — «зря беспокоить».

— Вы ели сегодня?

— Утром. Потом не хотелось.

— Хорошо, — сказал я. — Подождите.

Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал — не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд — небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.

Вернулся, поставил перед ней.

— Пейте.

— Ты хлопочешь, — сказала она.

— Пейте.

Она взяла кружку — медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.

— Спасибо, — сказала она.

— Завтра утром — врача вызову, — сказал я. — Не возражайте.

— Я не возражаю. — Пауза. — Просто неловко.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».

Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё видел редко.

— Это другое, — сказала она.

— Чем другое?

— Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых — это нормальный порядок.

— Нормальный порядок — это когда люди помогают друг другу, — сказал я. — Независимо от возраста.

Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.

— Ты поспорил бы с моим мужем, — сказала она.

— Наверное.

— Он тоже спорил, — сказала она. — Не со мной — с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. — Пауза. — Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.

— Расскажите про него.

Она посмотрела на меня — удивлённо.

— Сейчас?

— Вам всё равно не спать от температуры, — сказал я. — Расскажите.

Она подумала. Отпила чай.

— Он был из Саратова, — сказала она. — Приехал сюда ещё до войны, совсем молодым. Работал на заводе — не на Савченко, на другом, поменьше. Потом война. Он не воевал — бронь, специальность нужная. Это его тяготило. Говорил — все ушли, а я здесь.

— Стыдился?

— Не стыдился — переживал. Разница есть. — Она поставила кружку. — После войны пошёл в следствие. Говорил — хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.

— И была польза?

— Была. — Она помолчала. — Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких — обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. — Пауза. — Говорил: маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне — не случайно, не просто чтобы говорить.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Он был счастлив?

Она думала долго.

— Да, — сказала она. — Я думаю — да. Не всегда и не во всём. Но в том, что делал — да. — Пауза. — Это важно. Когда то, что делаешь — правильное. Тогда можно жить с этим.

Я смотрел на неё.

— Даже если трудно?

— Особенно если трудно, — сказала она. — Лёгкое — не запоминается. Трудное — остаётся.

Мы помолчали. За окном был тёмный октябрь, редкие фонари.

— Пейте чай, — сказал я. — Он остывает.

Она взяла кружку. Допила.

— Поставь на тумбочку ещё воды, — сказала она. — Ночью пить буду.

Я взял стакан, налил воды из графина в коридоре. Поставил.

— Таблетки?

— Выпила уже. Нет, больше не надо.

— Хорошо. — Я встал. — Если что-то ночью — стучите. Я услышу.

— Алёша.

— Что?

— Ты хороший человек, — сказала она. Тихо, как говорят что-то, в чём уверены давно.

Я молчал секунду.

— Вы мне уже говорили.

— Говорила. — Пауза. — Повторяю, потому что правда.

Я вышел, прикрыл дверь.

Постоял в коридоре секунду. Темно, тихо. Из-за двери Нины Васильевны — тишина. Из-за двери Геннадия — едва слышно телевизор.

Обычная советская коммуналка. Обычная ночь.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Ревизоры на заводе с утра. Горком сработал быстро — пять дней. Кто-то принял письмо всерьёз. Зимин?

Колосов — угроза семье в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Предупредил жену.

Горелов — «ладно». Принял окончательно. Это важно.

Ляхов держится. Петрович держится. Колосов — вопрос.

Нина Васильевна болеет. Температура. Завтра врач.

Закрыл тетрадь. Лёг.

Думал о разговоре с Гореловым. О том, как он сказал «ладно» — одно слово, без объяснений. Принял что-то, чего не понял — но решил, что понимать необязательно. Достаточно — доверять.

Это был редкий тип человека.

Думал о Нине Васильевне. О том, что она говорит про Гришу, который хотел делать правильное. Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Думал о Колосове — о семье в Кирове, о том, что кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но скорее всего — нет.

Громов работал.

Умный, осторожный, привыкший устранять проблемы. Сейчас у него было несколько фронтов — ревизоры, следствие, свидетели. Человек с такими ресурсами мог давить по всем направлениям одновременно.

Но — Ляхов. Это было то, чего Громов не предусмотрел. Звонок с угрозой накануне смерти Савченко — Громов думал, что Ляхов молчит. Ляхов молчал два месяца. Потом пришёл молодой лейтенант и поговорил без протокола.

Громов не знал про Ляхова.

Это было преимущество.

Я закрыл глаза.

За стеной — тишина, никаких часов. Нина Васильевна, наверное, спала. Или лежала с открытыми глазами — трудно спать при температуре.

Я встал. Тихо вышел в коридор. Постоял у её двери, прислушался.

Ровное дыхание. Спит.

Хорошо.

Я вернулся к себе.

Утром встал в семь. Прежде чем идти в горотдел — позвонил в поликлинику. Объяснил. Участковый врач придёт к одиннадцати.

Зашёл к Нине Васильевне — она уже не спала, сидела в кровати, смотрела в окно.

— Как?

— Лучше немного. Температура упала, наверное.

— Врач придёт в одиннадцать.

Она посмотрела на меня.

— Ты уже позвонил.

— Уже позвонил.

— Рано встал.

— Привычка.

Она молчала секунду.

— Хлеб и молоко в холодильнике, — сказала она. — Позавтракай сам.

— Я знаю, где холодильник.

— Я знаю, что знаешь. — Пауза. — Просто говорю.

Я позавтракал — хлеб, молоко, чай. Быстро, стоя. Оделся, взял удостоверение.

У её двери остановился.

— Нина Васильевна. Врач придёт — откройте, не отказывайтесь.

— Открою.

— И что скажет — слушайтесь.

— Алёша.

— Что?

— Иди уже. Опоздаешь.

Я усмехнулся.

— Не опоздаю.

Вышел. На улице было холодно — первый утренний холод, от которого перехватывает дыхание. Я шёл и думал о том, что через несколько дней, наверное, уже ляжет первый снег.

Октябрь заканчивался.