Глава 7

Рябов принял меня ровно в десять.

Кабинет у него был больше, чем у Нечаева — и обставлен иначе, с претензией. Два телефона, один из которых, судя по цвету, был прямой линией куда надо. Стол полированный, без единой бумаги сверху — или убрал перед разговором, или никогда не работает здесь по-настоящему. Портрет Брежнева. Портрет Ленина. Между ними — грамота в рамке, я не разглядел за что.

Рябов был крупным мужиком лет шестидесяти, с красным лицом и тяжёлыми руками. Голос у него оказался неожиданно мягким — такой голос бывает у людей, которые давно научились говорить так, чтобы слова звучали разумно независимо от содержания.

— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он, не глядя в бумаги. Знал уже. — Лейтенант, второй месяц службы.

— Так точно.

— Садитесь.

Я сел. Он не сел — остался стоять у окна. Смотрел на меня сверху вниз. Это был приём — я знал его ещё с той жизни. Доминирование через пространство.

— Алексей Михайлович, — сказал он, — мне поступила жалоба. От гражданина Громова Валентина Сергеевича. Он утверждает, что вы посещали его на рабочем месте без официального основания, задавали вопросы, не относящиеся к вашей компетенции, и позволили себе высказывания, которые он расценил как угрозы.

— Я не угрожал.

— Он расценил.

— Это его право.

Рябов посмотрел на меня. Что-то чуть изменилось в его лице — не раздражение, скорее интерес. Люди, которые молча кивают, реагируют иначе.

— Дело Савченко официально закрыто, — сказал он. — Это решение принято на соответствующем уровне.

— Понимаю.

— Тогда почему вы продолжаете по нему работать?

— Я не продолжаю, — сказал я. — Я посетил гражданина Громова в рамках текущих вопросов.

— Каких именно?

— Рабочих.

Рябов смотрел на меня долго. Я смотрел чуть выше его левого плеча — не в глаза, но и не в сторону. Нейтральная зона.

— Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой специалист. У вас есть перспектива. Я хочу, чтобы вы понимали: определённые вещи в нашей работе требуют осторожности. Не все дела, которые кажутся нам важными, действительно таковы. Иногда правильное решение — это закрыть страницу и двигаться дальше.

Это было сказано мягко, почти по-отечески. Человек, который желает тебе добра. Именно поэтому было неприятнее, чем если бы кричал.

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо. — Он чуть расслабился. — Я рассчитываю, что вы проявите благоразумие.

— Постараюсь.

— Вот и отлично. — Он сел наконец, взял ручку. — Жалоба Громова будет рассмотрена в рабочем порядке. Если подобных инцидентов больше не будет — думаю, мы её закроем. Вы свободны.

Я встал.

— Рябов Михаил Андреевич, — сказал я.

Он поднял голову — удивлённо, что я знаю его имя-отчество.

— Спасибо за разговор.

Повернулся и вышел.

Горелов ждал в коридоре — у окна, курил, смотрел на улицу. Обернулся, когда я вышел.

— Ну?

— Нормально.

— Что значит нормально?

— Выжил.

Горелов посмотрел на меня. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Что он сказал?

— Проявить благоразумие.

— И?

— Постараюсь.

Горелов затянулся, выпустил дым в окно.

— Ты ему именно это сказал?

— Именно.

— Он понял?

— Я думаю, он понял то, что хотел понять.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и бросил окурок.

— Пошли. У нас дела.

Зою мы забрали в половину двенадцатого.

Горелов всё подготовил сам — пока я был у Рябова, он с утра отработал маршрут. Зоя из ЖЭКа выходила во вторник и пятницу с небольшим конвертом — это Митрич видел дважды и доложил. Сегодня была пятница.

Мы стояли в подворотне напротив ЖЭКа. Горелов курил, я смотрел на дверь. Осень уже стала настоящей — холодно, небо белое, листья лежат на асфальте мокрым слоем.

В начале двенадцатого вышла Зоя — крупная, в пальто, с сумкой. Огляделась. Пошла по улице.

Мы двинулись следом. Держали дистанцию — Горелов учил: не близко, но и не теряй из виду. Она шла уверенно, не оглядываясь — привыкла, что всё нормально.

Свернула в переулок. Там стоял мужик — лет тридцати пяти, в телогрейке. Зоя подошла, они поговорили секунду. Она достала из сумки конверт.

Горелов двинулся вперёд. Я обошёл с другой стороны.

— Стоять, — сказал Горелов негромко. — Угро.

Мужик дёрнулся — рефлекс. Я был уже рядом, придержал его за плечо. Не грубо — просто дал понять, что бежать не стоит.

Зоя стояла белая как стена. Конверт был у неё в руке.

— Зоя Зинаида Александровна? — сказал Горелов.

— Да, — сказала она тихо.

— Горелов, угро. Пройдёмте.

Она не сопротивлялась. Мужик тоже — быстро прикинул варианты и понял, что вариант один.

Мы повели их обратно к машине. Зоя шла молча несколько минут. Потом начала плакать — не громко, без истерики, просто слёзы текли сами.

— Я не хотела, — сказала она.

— Знаю, — сказал Горелов.

— Он меня заставил. Он угрожал.

— Кто?

— Бывший муж. Звонил, говорил — или ты помогаешь, или я расскажу про то, что было. — Она вытерла щёку. — Про то, что было — это давно уже, там ничего такого, но если бы узнали на работе…

Горелов слушал. Я тоже слушал и думал, что это обычная история — человек, которого прижали. Не злодей. Просто испуганный человек, которому некуда было деться.

Это не снимало вины. Но делало её понятной.

— Адрес мужа? — спросил Горелов.

— Свердловск. — Она назвала улицу.

Горелов записал.

В машине она сидела тихо. Мужик в телогрейке — тот, кого Митрич называл Рыжим, хотя волосы у него были тёмными — тоже молчал. Смотрел в окно.

— Горелов, — сказал я тихо, пока Зоя не слышала. — Передаёшь в Свердловск?

— Да. Дело у них. Муж там — пусть они и берут.

— Хорошо.

— Барахолка закрыта, — сказал он. Это прозвучало ровно, констатация. Потом добавил, глядя вперёд: — Ты странный, Воронов. Но работаешь.

— Я знаю.

— Это не плохо.

Мы ехали молча. Зоя за спиной тихонько шмыгала носом.

После обеда я зашёл к Геннадию.

Сосед открыл не сразу — возился с чем-то внутри. Потом открыл, посмотрел на форму без особого выражения.

— Снова ты.

— Снова я. Есть минута?

— Ну.

Я вошёл. В комнате было так же — табак, кислый запах, початая бутылка «Жигулёвского» на столе. Он убирать не торопился.

— Геннадий, — сказал я. — Ещё один вопрос по заводу. Последний.

— Слушаю.

— Громов. Он ездил в сберкассу сам?

Геннадий подумал — по-настоящему, не для вида.

— Нет, — сказал он. — Сам не видел. Слышал, что Колосов ездил — водитель его. По поручениям всяким.

— По поручениям — это точно?

— Ну, так говорили. На заводе болтают. Слесаря видели его у сберкассы несколько раз. С папкой. — Геннадий взял бутылку, посмотрел на меня. — Тебе?

— Нет, спасибо.

— Ну.

Он отпил. Я встал, чтобы уходить.

— Слушай, — сказал Геннадий. — Это всё из-за Савченко, да?

Я обернулся.

— Почему ты так думаешь?

— Ну а из-за чего ещё. — Он поставил бутылку. — Нормальный мужик был. Жалко.

— Да, — сказал я.

— Найдёшь, кто?

Я смотрел на него секунду.

— Постараюсь, — сказал я.

Он кивнул. Я вышел.

В коридоре меня встретила Нина Васильевна — шла из ванной с полотенцем.

— Заходил к Геннадию?

— Да.

— По работе?

— По работе.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал — всё понимает, ничего не спрашивает.

— Ужин через час, — сказала она.

— Буду.

В отдел я вернулся к трём.

Горелов сидел за столом — оформлял бумаги по барахолке. Смотрел в бумаги, когда я вошёл, не поднял голову.

— Позвонили из управления, — сказал он.

— По поводу Рябова?

— По поводу Рябова. Жалоба Громова принята к рассмотрению. Нам предписано предоставить объяснительные.

— Когда?

— До пятницы.

— Сегодня вторник. Три дня.

— Три дня, — подтвердил Горелов. — Пишем объяснительные. Аккуратно, без лишнего.

— Что значит без лишнего?

— Без упоминания Ирины, — сказал он ровно. — Что мы туда ходили — это наше дело. Что она открыла официальное следствие — это её дело. Смешивать не надо.

Умно. Я кивнул.

— Хорошо.

Я сел за свой стол, взял бумагу. Думал, как писать объяснительную, которая формально правдива и при этом ничего не раскрывает. Это был особый жанр — советская аппаратная проза.

За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, осенний, нудный.

В половину пятого я закончил писать. Дал Горелову — он прочитал, кивнул, не поправляя. Либо всё правильно, либо переделывать нет смысла.

Потом было задержание.

Мелкий жулик по имени Сашка Хорёк — это прозвище, настоящее я не запомнил сразу — работал на рынке карманником. Третий раз за год. Горелов получил наводку от участкового, мы поехали.

На рынке было людно — несмотря на дождь, несмотря на осень. Люди ходили между рядами с капустой, морковью, яблоками. Хорёк стоял у края, смотрел по сторонам.

— Узнаёшь? — спросил Горелов.

Я видел его первый раз, но в памяти тела что-то щёлкнуло — да, видел его в отделе однажды, ещё в августе, до меня.

— Узнаю.

— Тогда заходи с той стороны. Я с этой.

Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал — не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.

Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал — компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь — коротко и чётко.

Горелов подоспел через секунду, помог поднять Хорька. Тот уже не рвался — лежал смирно, понял, что выигрыша нет.

Я встал. Потрогал бровь — мокро. Кровь, немного.

— Цел? — спросил Горелов.

— Нормально.

— Бровь рассечена.

— Вижу.

— В травмпункт надо.

— Потом.

— Сейчас, — сказал Горелов. — Хорька я сам оформлю. Езжай.

Я хотел возразить — но бровь начала пульсировать ощутимее, и я решил, что Горелов прав.

Травмпункт при городской больнице работал круглосуточно. Я приехал в шесть вечера — в очереди было двое, ждать недолго.

Медсестра на регистратуре — немолодая, деловая — записала, дала номерок. Я сел в коридоре, прижал к брови сложенный платок.

В дежурном кабинете было светло. Из-за двери слышались голоса — там кого-то перевязывали. Потом дверь открылась, вышел мужик с забинтованной рукой. За ним — медсестра.

Она увидела меня и остановилась.

Лет двадцати восьми. Худощавая, быстрая, в белом халате. Тёмные глаза, короткая стрижка, выбившаяся прядь. Смотрела на мою бровь, потом на форму.

— Следующий, — сказала она. — Заходите.

Я зашёл. Сел на кушетку. Она подошла, посмотрела на бровь деловито, без лишних слов.

— Упали?

— Приложился.

— О чём?

— О прилавок.

— Понятно. — Она взяла марлю, обработала. Руки у неё были холодные и точные. — Зашивать не надо — мелкое. Пластырь.

— Хорошо.

— Больно?

— Терпимо.

Она работала быстро. Я сидел смирно и смотрел на её руки. Хороший медик — то же самое, что хороший опер: движения без лишнего, внимание на месте.

— Форма новая, — заметила она. — Недавно в милиции?

— Второй месяц.

— И уже о прилавки.

— Работа такая.

Она усмехнулась — едва. Приклеила пластырь, отступила, осмотрела.

— Готово. Голова не кружится?

— Нет.

— Тошноты нет?

— Нет.

— Тогда свободны. Если хуже станет — приходите.

Я встал. Надел фуражку — осторожно, чтобы не задеть бровь.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — сказала она. И, уже отворачиваясь: — Осторожнее с прилавками.

Я остановился у двери.

— Как вас зовут?

Она обернулась. Посмотрела на меня — оценивающе, без кокетства.

— Тамара. Михайлова.

— Воронов. Алексей.

— Я знаю, — сказала она. — В карточке написано.

— Я имею в виду — на будущее.

Она смотрела на меня секунду. Потом в уголке губ что-то появилось — не улыбка, но близко.

— На будущее, — повторила она. — Понятно.

Я вышел.

На улице было уже темно. Дождь не прекратился — всё тот же мелкий, нудный. Я шёл к остановке и думал о Тамаре Михайловой — о том, как она работала, о точных холодных руках, о том, что не строила из себя ничего лишнего.

Подождал автобус. Поехал.

В окне автобуса отражалось моё лицо с пластырем на брови. Молодое лицо. Я смотрел на него и думал: я привык к нему, кажется. Или начинаю привыкать. Разница небольшая, но она есть.

Домой пришёл в начале восьмого. В коридоре пахло ужином.

Нина Васильевна вышла из кухни — увидела пластырь, остановилась.

— Что это?

— О прилавок.

— На рынке?

— На работе. Случайно.

Она смотрела на меня с тем выражением, которое трудно описать. Не испуг, не тревога — что-то среднее. Потом развернулась и ушла на кухню. Я снял китель, умылся, зашёл.

На столе стоял ужин — картошка с мясом, хлеб. И рядом с тарелкой — небольшой стакан с какой-то мутной жидкостью.

— Что это? — спросил я.

— Настойка. Моя. Из трав. — Она села напротив. — Когда ушибы — помогает. Пей.

Я понюхал. Что-то травяное, чуть горькое.

— Это не яд?

Она посмотрела на меня с лёгким возмущением.

— Алёша.

— Шучу.

Я выпил. Горько и тепло — как чай с чем-то лишним. Потом поел.

— Нина Васильевна, — сказал я, когда поел. — У вас здесь полка в коридоре — та, что у вашей двери. Правый кронштейн шатается. Я видел вчера.

Она посмотрела на меня.

— Ты всё замечаешь.

— Привычка.

— Хорошо. Посмотришь.

— После ужина.

— Сначала чай.

— Сначала чай.

Мы пили чай. Нина Васильевна читала что-то — тонкая брошюра, я не разглядел что. За окном дождь чуть стих, но не прекратился.

— Вам не одиноко? — спросил я.

Она подняла голову.

— Здесь? В коммуналке?

— Вообще. Вы живёте одна.

Она подумала — серьёзно, без спешки.

— Нет, — сказала она. — Я привыкла. Я с самой собой хорошо лажу. — Пауза. — И соседи есть. Геннадий — он пьёт, но тихий. Молодые в дальней комнате — они своим занимаются. И ты вот.

— И я вот.

— Да. — Она вернулась к брошюре. — Ты шумишь иногда ночью — ходишь, думаешь о чём-то. Слышно через стену.

— Мешает?

— Нет. Я уже не сплю в это время. — Помолчала. — Старые люди мало спят.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с брошюрой за кухонным столом. Семьдесят лет жизни — в этом городе, в этой стране, в этой коммуналке последние сколько-то лет. Муж умер за столом. Дети, наверное, есть — она не говорила. Или нет.

— У вас есть дети? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Это был первый раз, когда я спросил про что-то личное напрямую.

— Дочь, — сказала она. — В Ленинграде. Редко видимся.

— Почему редко?

— Живёт своей жизнью. У неё семья, работа. — Просто, без обиды. — Это правильно.

— Вы скучаете?

— Скучаю, — сказала она. — Но скучать — это нормально. Хуже было бы, если бы некому было скучать.

Я подумал об этом.

— Ладно, — сказал я. — Пойду кронштейн посмотрю.

Нашёл в коридоре — правый кронштейн полки действительно шатался. Шуруп вышел из стены, дюбель разбился. Я взял инструменты, вкрутил новый шуруп рядом, поставил полку. Проверил руками — держит крепко.

— Готово, — сказал я в сторону кухни.

— Спасибо, — донеслось оттуда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку.

Думал о Тамаре Михайловой. О точных руках и о том, что она не строила из себя ничего. Это было приятно — просто работающий человек на своём месте. Хороший человек — не в смысле добрый, а в смысле настоящий.

Подумал, что зайду ещё раз. Не потому что нужно лечить бровь.

Потом думал о Рябове. О мягком голосе и о словах, которые ничего не значат сами по себе, но всё значат по контексту. Он выполнил поручение Громова — встретился, поговорил, намекнул. Галочка поставлена. Дальше — посмотрим.

Дальше — посмотрим. Это была хорошая формулировка.

Думал о Зое с конвертом в руке — белое лицо, текущие слёзы. Не злодей. Просто человек в ловушке, которую для неё сделал другой человек. Это не освобождало от ответственности, но объясняло.

Думал о Геннадии: нормальный мужик был, жалко.

Думал о Маше. Где-то сейчас — вторник вечером. Первый класс, уроки, Зоя рядом.

Не думал о Тамаре специально. Просто лежал и слышал дождь за окном.

Поздно ночью, когда в коммуналке всё стихло, я встал, достал тетрадь. При свете лампы написал:

Рябов — выполнил поручение. Жалоба принята к рассмотрению. Объяснительная написана, отдал Горелову.

Зоя взята. Барахолка закрыта. Горелов передаёт в Свердловск.

Геннадий: Колосов ездил в сберкассу. Подтверждение.

Тамара Михайлова. Травмпункт, городская больница. Медсестра.

Последнее я написал и посмотрел на него секунду. Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

Дождь за окном стал чуть тише. Или я привык к нему.

Утром я зашёл в травмпункт снова.

Не потому что бровь. Бровь была в порядке — пластырь держал, не болело.

Тамара была на дежурстве — я увидел её через стеклянную дверь, она что-то писала за регистратурой. Подняла голову, когда я вошёл. Посмотрела на пластырь.

— Хуже стало?

— Нет. Лучше.

— Тогда зачем?

Я немного помолчал.

— Проходил мимо.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в уголке губ появилось то же, что вчера, — не улыбка, но близко.

— Проходили мимо, — повторила она.

— Да.

— Понятно, — сказала она. — В коридоре подождите. Я через двадцать минут заканчиваю.

Я подождал.

Мы вышли вместе. Шли по улице — без цели, просто шли. Она рассказывала про дежурство — сдержанно, по делу, без лишних слов. Пациент с переломом, который утверждал, что сам упал. Старуха с давлением — регулярная, приходила каждый вторник. Мальчик, которому зашивали губу после драки с братом.

Я слушал. Рассказывал в ответ — тоже по делу, без лишнего. Хорёк и прилавок. Рябов и мягкий голос.

— И что будет? — спросила она про Рябова.

— Посмотрим.

— Это ответ?

— Это честный ответ.

Она кивнула — как будто это её устраивало.

Мы дошли до её дома. Она остановилась у подъезда.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга секунду. Без лишних слов — их и не нужно было.

— Зайдёшь? — спросила она.

— Зайду.

Утром она ушла первой.

Я слышал, как она собирается — тихо, не будя. Закрыла дверь аккуратно. Я лежал ещё минут десять, смотрел в потолок — незнакомый, без трещины.

Встал, оделся, вышел.

На улице было серое утро, похожее на вчерашнее. Дождя не было, но собирался. Я шёл в горотдел и думал — не о Тамаре. Она не ожидала, что я буду думать о ней, это чувствовалось. Параллельные жизни, которые пересеклись на время.

Думал о Громове. О том, что Рябов выполнил своё — и не получил результата. Громов это знает. Что дальше?

Умный человек меняет тактику, когда первая не работает.

Интересно, какая будет следующая.