Мясная лавка

Ждать пришлось несколько часов. Благо, Иоанна оказалась очень интересным собеседником. А чай, который подавали гостям в этом месте, был вкусным. Но когда секретарь Иоанны принесла список всех природников, которые были воспитанниками приюта, я понял, почему хитрый Иванов решил не искать его самостоятельно. Всего в списке оказалось пятьдесят два человека. Рядом с каждым именем и фамилией стоял адрес государевых квартир, которые полагались приютским детям при выпуске. Если у них не было собственного жилья.

— А… — уточнил было я, читая фамилии, но секретарь, видимо, догадалась, что именно я хотел спросить:

— Все из братства, в котором состоял Литвинов, отмечены значком, — пояснила она, и я заметил небольшую букву «б» рядом с фамилией.

Это сильно уменьшало список, но имен все равно оставалось достаточно. Восемнадцать. Их нужно было проверить в первую очередь.

— Спасибо… — произнёс я, глядя на стоявшую неподалеку секретаря.

Женщина была сухенькой, невысокой, в серой рясе. Темные глаза смотрели внимательно, а губы сложились в приятную улыбку.

— Нюра, — подсказала женщина.

— Нюра, — повторил и убрал список в карман. Встал с кресла:

— И вам большое спасибо, матушка-настоятельница, — добавил я, обращаясь к сидевшей за столом Иоанне.

— Обращайтесь, молодой человек, — ответила женщина. — Если это поможет Илье…

— Должно помочь, — заверил ее я. — До встречи.

И я направился к выходу из кабинета.

* * *

Фома спал в машине. Но как только я сел на пассажирское сиденье, он мигом открыл глаза, потом обернулся ко мне и уточнил:

— Как прошла беседа, вашество?

— Продуктивно, — ответил я. — Пора ехать домой.

— Вам Арина Родионовна дозвониться пыталась, — произнёс Фома. — Но не вышло у нее.

Я вынул из кармана телефон. На экране и правда было несколько пропущенных вызовов. И виной тому, что их не услышал, был беззвучный режим, который я включил на аппарате перед тем, как войти на территорию собора. И я нажал на вызов. Секретарь взяла трубку быстро:

— Павел Филиппович, всех посетителей я перенесла на завтра, на вторую половину дня. Вам звонила Глаша, по делу Паулины Лопатиной. Уточняла, когда можно приехать для беседы.

— А где она живет и работает? — уточнил я.

— Секунду.

Секретарь положила трубку на стол и в динамике послышался шелест бумаг:

— Ага, Нашла. Живет она на проспекте Просвещения. А работает в мясной лавке Щепкина на улице Народных Героев.

Улица Народных Героев была недалеко. И я подумал, что если Глаша сегодня на работе, то может быть получится побеседовать с ней. Тогда завтра буду свободнее. А учитывая, что с утра я хотел съездить на место, где нашли убитую Софью, то лучше бы заехать лавку сегодня.

— Спасибо, Арина Родионовна, — поблагодарил я секретаря. — Ваш рабочий день уже закончен, можете ехать домой.

— Хорошо, Павел Филиппович, — ответила Нечаева, и я отменил вызов. Убрал телефон в карман и обернулся к сидевшему за рулем Фоме:

— Давай заедем в мясную лавку Щепкина на улице Народных Героев. Знаешь, где это?

Слуга кивнул. Завел двигатель, и «Империал» выехал на дорогу.

* * *

Лавка была добротной. На вывеске была указана фамилия основателя Щепкина и приписка, что мясом он торгует уже два десятка лет. Стеклянная витрина выставляла напоказ крупные керамические тарелки украшенные изображением ярмарки. На рисунках румяные девицы в нарядах с вышивкой, предлагали круги аппетитной колбасы и длинные гирлянды сосисок. Между тарелками стоял начищенный медный самовар. Внутри было чисто. Пол и стены покрывала белая плитка.

Справа под стеклом темнели лотки со свежим мясом, а напротив можно было выбрать полуфабрикаты. Небольшое объявление в деревянной рамке гласило: «Копчености и тушености готовим по заказу и доставляем прямо вам домой».

Рядом с кассой стояли корзинки со связками чеснока, глянцевыми красными перцами, коробочки со специями и пучками зелени. По другую сторону прилавка стояла невысокая круглолицая девушка в синем форменном платье, белом переднике. Из-под косынки выбивались светлые пряди волос. На бейджике на груди было написано «Глаша». И довольно улыбнулся: значит, ехали не зря.

При виде меня продавец подобралась и уточнила:

— Вы что-то желаете, господин?

— Я адвокат и прибыл по делу Паулины Ананьевны. Мы можем с вами отойти для разговора?

Девушка вспыхнула и оглянулась, словно опасаясь, что нас услышат. Но никто не обратил на нас никакого внимания, и потому она заметно расслабилась.

— Извините, господин, не могли бы вы подождать немного. Я попрошу кого-нибудь заменить меня у прилавка.

— У черного выхода вам будет удобно? — предложил я и девушка кивнула.

Я прошел в указанную сторону, едва не столкнувшись со здоровенным детиной, который тащил на плече половину тушки теленка. Тот оскалился крупными зубами и извинился, хотя взгляд его прошелся по мне топором. Словно я чем-то не угодил этому парню. У черного выхода стояли пустые ящики, между которыми нашелся прыткий мальчишка. При моем появлении он выбросил коричневый окурок под ноги, размял его подошвой галоши и шмыгнул мимо в дверной проем.

Глаша подошла ко мне через пару минут, нервно сжимая кулачки. Вновь оглянулась и негромко уточнила:

— Вы ведь тут по приказу Лопатиной? Она вас прислала со мной разобраться?

— Вы все не так поняли, Глаша, — я вынул свое удостоверение и развернул его. — Я адвокат, назначенный вам для защиты. Меня зовут Павел Филиппович Чехов.

— Чехов? Тот самый? — последние слова она почти прошептала и ухватила меня за руку, чтобы устоять на ногах.

Мне пришлось подставить девушке плечо и помочь сесть на один из ящиков. Рядом стоял здоровенный пень с воткнутым в него топором. Очевидно, что здесь рубили мясо. Об этом свидетельствовал и откормленный пес с черными пятнами на шкуре, который сидел на выходе из переулка и лениво осматривал нас.

Глаша вынула из кармана клетчатый платок, вытерла испарину со лба и принялась обмахиваться лоскутком ткани.

— Да неужто мне так повезло, что сам Павел Филиппович станет на мою защиту? Я ведь решила, что вы на нее работаете. На эту грымзину.

— Простите, Глаша, я должен был сразу все пояснить. Не ожидал, что вы примете меня за человека Паулины Ананьевны.

— Она грозила мне, что подошлет кого следует, — всхлипнула бывшая кухарка и громко высморкалась в платок.

— И кого же? — насторожился я.

Глаша развела руками:

— Да кто ж ее знает, барыню эту. У нее дворецкий остался. Здоровый такой мужик и злой как собака. Паулину он почитает за ангела и каждое ее слово ловит словно молитву. Слуги всегда его опасались. Потому как он нас за людей не считал. Мог толкнуть, накричать или… — она понурилась, — перед выходом с работы требовал вывернуть карманы или сумку вытряхнуть. Вечно подозревал, что мы что-то из хозяйского дома выносим.

— И часто он так поступал?

— Почитай постоянно. Потом я уже поняла, что ему нравится глумиться, и потому завела привычку ходить на работу в одежде без карманов. И вместо сумки брала с собой маленький ридикюль. А в нем кроме ключей, пары купюр да баночки пилюль ничего не помещается.

— Вы болеете?

— Успокаивающие пила, — пояснила Глаша. — С такой работой — сплошные нервы. Сама барыня всегда придиралась. То хлеб для нее недостаточно золотистый, то яблоки неспелые. А ведь сама экономила на всем. Продукты для кухни велела брать скверные, по скидке и не первой свежести.

— У Лопатиной финансовые трудности?

— Она же играет в карты каждую пятницу, — простодушно сообщила Глаша. — И чаще всего проигрывается. Хотя порой случаются у нее удачливые дни. Тогда она велит принести из погреба бутылку вина и ставит в патефон пластинку с жуткой музыкой, от которой голова болит. Но Паулина Ананьевна в этот день не придирается и даже отпускает слуг пораньше.

— И часто у нее бывают эти самые удачливые денечки? — уточнил я.

— Последний раз почитай месяц назад был. Барыня приказала подать жареную утку. Но той в запасах не оказалось. И она сподобилась согласиться на перепелок.

— Не дешевое удовольствие, — заметил я.

— Какое там, — девушка издала забавный смешок и наклонилась ко мне, чтобы доверительно сообщить, — Дворецкий ловит силками голубей и выдает их за перепелов. А я всегда готовила их так, что никто не отличал от благородной птицы.

— И Лопатина не догадывается об этом?

Девушка пожала плечами:

— Кто ж этих боярей знает? То экономит на сахаре, запирая его в буфете, а то нанимает экипаж с лошадьми, чтобы прокатиться по набережной.

— Это когда она такое делала?

— Недели две назад, — наморщив лоб, вспомнила Глаша. — Надела свое любимое похоронное платье, в котором она уже пять лет к почившему супругу на кладбище по четным субботам ездит, шляпку с вуалькой и кружевной зонтик… вроде я такого у нее раньше не видела.

— Она часто катается на экипаже?

— На моей памяти второй раз это случилось. А впервые она так чудила, когда выиграла в имперской лотерее. Тогда она праздновала дней пять, пока деньги не закончились. Еще пьяной из ружья мужниного палила в потолок. Потом дворецкий оружие припрятал в сейф и ключ от него от барыни спрятал.

— Чудно живет ваша бывшая хозяйка, — я покачал головой.

— Что есть то есть, — вздохнула девушка. — И не передать словами, как я рада, что больше не работаю в ее доме. Нехороший это дом, ваша светлость.

— Из-за чудачеств Паулины Ананьевны?

— И ее дворецкого, Проньки. Говорила уже, злой он. Как пес цепной.

— А почему вы решили уйти сейчас?

— Так место в лавке освободилось, — просияла Глаша. — Сеструха моя тут работала. Как раз за мясника замуж и выскочила. И понесла недавно. Мы с нею какое-то время не ладили. А тут встретились, и как вспомнили обо всем, из-за чего поругались. И решили, что больше незачем нам сторониться друг друга. Потом я рассказала, какая лютая у меня хозяйка. И сестра мне предложила сюда выйти да мясо продавать.

— И вы уволились без предупреждения? — догадался я.

— Да разве можно было заранее сказать этим изуверам, что я расчет попрошу? Надо знать Проньку. Он бы мне жизни не дал. Обязательно списал бы на меня протухшую рыбу какую, или сгнивший лук. Денег мне за последнюю неделю и так никто не заплатил, но могли б и штраф приписать.

— Такое уже случалось?

— Бывало, — подтвердила девушка. — Ушла горничная, которая работала в доме почитай лет десять. Да по простоте душевной заранее сказала, что уволится, чтобы помогать дочке после пополнения в семье.

— И что произошло?

— Пронька заявил, что она разбила вазу дорогую. Да только я точно знаю, что черепки он добыл, расколотив старую тарелку. Вот только никто меня слушать не стал. Еще и пригрозили, чтобы помалкивала. Барыня заявила, что требовать денег с той горничной не станет, но заставила почти месяц отрабатывать ту вазу. Но не просто так, а перестирать все шторы, вычистить все ковры, даже те, что на чердаке хранились со смерти хозяина. Выбить перины, перетянуть матрасы. И даже приказала вычистить гобелен, у которого хозяин помер. Только как его отчистить, когда он весь в хозяине.

— Это как?

— Так тот пьяным ружье чистил и выстрелил в себя. Вся стена была в нем, хозяине нашем. Пришлось поверх кровищи той недомытой обои клеить.

Я потер лоб, складывая в уме картину произошедшего:

— Ясно. А когда вы видели те серебряные ложки, которые пропали у Лопатиной?

Глаша нахмурилась, будто бы вспоминая:

— Давно. Где-то с месяц назад Пронька мне их выдал, чтобы натёрла до блеска. Я их начистила и завернула в салфетку, в которой они всегда хранились. И отдала дворецкому.

— То есть Паулина Ананьевна не пользовалась этими приборами?

— Нет, — Глаша для верности мотнула головой. — Она ест из простой посуды, которую при случае не жалко швырнуть в нерасторопных слуг. И ложки у нее простецкие, легенькие. А вот если гости приходили, то доставалась дорогая посуда из тончайшего фарфора. И серебро столовое.

— А после того, как Пронька просил чистить серебро, гости в дом приходили?

— Давно уж никого не было. С самой зимы, — девушка усмехнулась, — Паулина Ананьевна сказывалась больной, чтобы никто не шастал и не объедал несчастную вдову. Но если кто зовет в гости, то она завсегда здоровой становится.

— Понятно, — кивнул я.

Тут я заметил, как дверь приоткрылась и в переулок вышел тот самый здоровяк, которого я запомнил.

— Глаша, ты вернись на место, там люди просят взвесить окорок, — пробасил он и покосился на меня. — А я пока потолкую с этим хлыщом.

— Что ты, Ванечка, — всполошилась девушка.

— Ступай, говорю, — он принялся закатывать рукава, и я изумился тому, какими мощными были предплечья у Вани. — А я с этим Лопатинским ухарем поговорю по-простецки.

— Это мой защитник, — Глаша уперла руки в бока и встала между мной и громилой.

— Как это? С чего он тебя защищает? — подозрительно сощурился рубщик мяса и потянулся к топору.

— Я адвокат, — мягко пояснил я. — Буду защищать Глашу от притязаний Лопатиной.

— И зачем вам это? — не унимался Ваня.

— Потому что так будет справедливо, — заключил я и пожал плечами.

— Ваня, мне назначили адвоката. Это ведь сам Чехов.

Уж не ведаю, откуда почти каждый встречный знал мое имя, но мужчина враз посветлел лицом и робко мне улыбнулся. При этом враз перестал казаться опасным.

— Неужто тот самый? Сам Павел Филиппович? — он как-то очень по-собственнически обнял Глашу, привлекая к себе. — Уж простите, мастер. Да только я подумал, что вы пришли, чтобы обидеть ее.

— Приятно знать, что у моей подзащитной есть поддержка.

— Что до этой Лопатиной, то мы с братом посоветовались и ежели не докажут, что Глаша не брала эти треклятые ложки, то выплатим их стоимость той барыне.

— Они старинные, судя по заявленной сумме ущерба, — нахмурился я.

— Ссуду возьмем в банке.

— Не стоит… — слабо возразила девушка.

— Стоит, я не дам тебя в обиду, — Ваня смущенно потупился, взглянул на продавщицу с невыразимой нежностью, а потом извинился и ушел в лавку.

А Глаша густо покраснела и пояснила:

— Брат хозяина. Посватался ко мне. И даже не посмотрел, что приданого у меня нет.

— Разве это важно, когда человек хороший, — улыбнулся я.

— А вы думаете, что получится доказать, что я не виновата? — девушка с надеждой посмотрела на меня.

— Есть у меня подозрение, что Паулина Ананьевна запамятовала, куда подевала столовое серебро. И я все сделаю, чтобы освежить ее память. Очень надеюсь, что у меня получится.

— Я вам верю, Павел Филиппович. Если кто и сможет помочь, то только вы.

— Постараюсь вас не разочаровать.

Мы вернулись в магазин. За прилавком стоял Ваня и натирал столешницу льняной тряпицей. При нашем появлении он снял передник и повесил его на крючок.

Глаша смахнула с плеча рубщика несуществующую пылинку.

— А говорил, что тут покупателей полно, — усмехнулась она.

— Всем отвесил сколько надобно. Чеки выписал и деньги в кассу сложил, — ответил парень и направился ко мне.

— Простите за недопонимание, ваше благородие, — Ваня виновато поклонился, а потом протянул мне сверток из пергаментной бумаги, — вы уж не побрезгуйте, не откажитесь от гостинца. Я вам самый вкусный кусочек приготовил, чтобы отужинали по-императорски.

— Не стоило, — смутился я.

— Ежели не возьмете, я помощника к вам домой пришлю и накажу, чтобы пока не заберете гостинец, он не уходил.

— Сурово, — оценил я и принял сверток.

— В нашей лавке вам всегда рады. Как бы дело не повернулось.

Я попрощался и вышел на улицу. Фома заприметил меня издали и подогнал машину через минуту. Подозрительно покосился на мою ношу и принюхался.

— Вы купили вырезку? Судя по всему, свежайшую. Я ее сегодня могу приготовить, — предложил он.

— Не доверяешь Иришке?

— Иногда надо демонстрировать свои таланты. Чтобы наниматель ценил больше.

Я усмехнулся и сразу же ответил:

— Мне с тобой повезло. И я был бы глупцом, если бы этого не признавал.

— А вы, барин, умный. Это и ежу понятно, — фыркнул парень и выехал на главную дорогу, где встроился в поток других автомобилей.