Глава 18. А давайте ее напоим?

Сначала был свет. Довольно тусклый и размытый, где-то высоко, но расстояние я оценить не могла. Мыслей не было, эмоций тоже никаких.

Поэтому первые слова чьего-то неспешного разговора я просто слушала, не вдаваясь в осмысление.

— И долго она так может?

— А чего тебе? Лежит себе и лежит. Комнату украшает.

— Я по ней, может, скучаю…

Удивляла писклявость собеседников. Голоса были определенно детские и чем-то знакомые. Особенно мягкое, повторяющееся «может». Не помню, где я его слышала и при каких обстоятельствах, но первой эмоцией было чувство симпатии и даже нежности.

— Может еще раз напоим Эмили?

— Тортил, ты ей по три бутылки в день вливаешь. Утопить решил? Или раздуть как лягушку?

— Лягушки не от воды, а от воздуха надуваются. А от питья всем только польза, особенно когда есть не получается.

— Пить у нее тоже не особо выходит, вон вся постель мокрая. Ты что, слепой, да она даже не шевелится, глотать не может и не факт, что дышит.

Похоже, последней говорила девочка. Раздраженно, но без настоящей злости, скорее устало.

Я повела рукой и обнаружила, что лежу на насквозь мокром матрасе, под рукой плещется лужа. Они что, серьезно меня заливают на всякий случай? Я сделала вдох и хотела окликнуть разговаривающих, но тут пришла боль. Настоящая. Словно рубильник включили на электрическом стуле.

Тело скрутило и почти сразу выгнуло так, что с меня снесло тонкую укрывающую простынку. Выкручивало каждую мышцу, я тряслась и слышала, как стучат и скрипят зубы.

— Хагнесс, что с ней?!

— Да откуда я знаю?! Шею, шею ей держи, чтобы не сломала.

Из горла, наконец, вырвались звуки. Я нечленораздельно захрипела и выдала нечто похожее на вой. И тут же получила шквал воды в лицо.

— Тортил, ты в уме? Какого беса ты ее облил?

— Так она глотать теперь может! Смотри под подбородком как двигается! Всю ж неделю не пила, несчастная! Пусть плюется, все равно хоть что-то попало.

— Вот тебе сейчас точно попадет, глупый. Прячься! Она встает! Мамочки!

Я действительно вставала. Непереносимый мучительный пик конвульсий прошел также внезапно, как начался, лишь дергающе-ноющие ощущения остались следом в каждой клеточке тела.

Но это я переживу, а вот если продолжу лежать, захлебнусь нафиг.

Трясущимися руками я оперлась на кровать, пытаясь свесить ноги и повернуть голову. Попыталась сфокусироваться на больных разумом любителях водных процедур. Что они творят?

— Эмили, — заголосил тот, кто разговаривал тоном ниже. — Я не буду прятаться! Чего мне прятаться? Это же я, Тортил. Тортил-Бочонок, помнишь меня?

Бочонок. Какой еще бочонок? Я моргнула слипшимися ресницами и, наконец, увидела метрах в трех от кровати, где я оказалась, невысокого мальчишку в клетчатой кепке. Удивительно, но он действительно сидел в крепко сделанном на вид деревянном сооружении. Только руки-ноги торчали из аккуратных отверстий.

— Не помню… Кто ты? И кто я?

— Пришла все-таки в себя, ух, гора с плеч. Разговариваешь, а не дерешься, вот радость! Этот дуралей Тортил — мой лучший друг, ну и твой немножко, ладно, всяко в жизни бывает. А про тебя — большой вопрос, — пухленькая девочка вошла в поле моего зрения и подбоченилась.

Она держала розовое зеркало на пластиковой ручке, странный предмет, который ожидаешь увидеть только в кукольных будуарах. Эту красотищу мне ловко подсунули к самому носу.

— Сама посмотри.

— Ого, — ошалело выдавила я. Не зная, как воспринимать увиденное.

Блестящая поверхность показывала мокрое худое создание с горящими плошками синих круглых глаз и небольшими острыми рогами, торчащими из золотистых волос, спутанных в колтуны.

— Твою мать! Я демон?

В голове понемногу прояснялось, но точного понимания что происходит все еще не было. Кажется, я недавно умирала… И вроде бы была человеком.

— Демон, ха! Размечталась, — хмыкнула необычная девочка, развернула зеркальце и скорчила в него рожицу. — Скорее противоестественная смесь.

Мое настоящее лицо легко угадывалось, все черты смотрелись знакомо. Но при этом скулы в зеркале выглядели резче, глаза больше, губы ярче. И смотрелись они налитыми по контуру. Словно над моим фотоизображением поработал искусный фотошопер, потому что никакой визажист не справился бы с изменением строения костей на том же подбородке, ставшим агрессивно узким.

Мысли метались, пытаясь осознать дикую правду. Полукровка. Кажется, я полукровка. Только этим можно объяснить изменения внешности, и то, что я до сих пор жива. Демоническая кровь вытащила меня из Земли в Умбру. Но откуда во мне нечеловеческие гены?

— Родителей мамы я хорошо знаю, — пробормотала я, неверяще проводя ладонью по лицу. Под пальцами слишком ровно, шелковисто, пугающе гладко. Обычная кожа, с мелкими неровностями и естественными погрехами, не может быть такой. — Ох. Мой отец, по словам бабушки с дедушкой, был невесть откуда взявшимся приезжим.

— Папочки часто такие. Внезапные. Невесть откуда, — хмыкнула Хагнесс.

Меня вдруг снова затрясло, будто в лихорадочном припадке. Накатывало волнами, оставляя испарину на и так не сухом лбу.

— Эмили, ты простудилась? Я сейчас принесу сухое! — заметался Тортил.

Могла и простудиться. Это бывает, если человека в беспамятстве безостановочно поливать водой. Ох, хотя я не совсем человек, как оказалось.

Осторожно потрогала рога, подрагивающие пальцы скользили по прохладной и гладкой поверхности.

— Демоны не болеют, — наставительно сообщила странная девочка. Она подала мне длинную рубашку и щелкнула стоящего рядом мальчишку по лбу. Да так, что тот охнул и спрятался в бочке. — У нее что-то с магией не то. Вишь как трясет горемычную. То ли много, то ли мало, нам откуда знать. Это тебе рогатый в помощь нужен.

Пока Тортил сидел в бочке, а Хагнесс деловито придерживала его кепку, чтобы не выглянул раньше времени, я торопливо переодевалась в сухую и теплую одежду, сшитую грубо и прямо, зато не просвечивающуюся, где ни попадя.

Не пойму, как вообще я сюда попала. Предположим, я действительно полукровка и в роду родителей кто-то затесался из Умбры. Но почему тогда после гибели я не оказалась в доме родни из этого мира или хотя бы в покоях особняка Шай-Гирима, к стенам которого я немного привыкла?

— Ох, надо срочно сообщить, что я жива, — пробормотала я. Ткань согревала тело, но внутри, где-то очень глубоко за грудиной продолжал вытягивать силы ледяной сгусток. Мне срочно нужна была горячая энергия Шай-Гирима, как ни стыдно в этом признаться.

Пока мне меняли постель и помогали опять в нее лечь, я сбивчиво объясняла, что нахожусь практически на задании и желаю срочно видеть сиятельного, как можно быстрее, лучше прямо сейчас. Дети слушали, кивали, задавали вопросы, переглядывались, но бежать за помощью не начинали и вообще выглядели несколько грустно.

Потолок над головой начал ломаться на цветные кубики, я то тряслась, отстукивая пятками по кровати, то приподнималась и обхватывала себя руками. Похоже, мои врачеватели что-то знали, но не собирались мне говорить. Еще немного, я опять уплыву в беспамятство, так ничего и не узнав.

Резко повернувшись, я ухватила за пухлое плечико Хагнесс.

— Вы что-то скрываете, говорите! Где вы меня нашли? Когда? Почему не хотите передать весть высшему?! Что вообще происходит?

Совсем близко ее хмурое лицо. Сдвинутые брови. Я удерживала ее под расстроенные крики Тортила. То требовала, то умоляла. Пару раз сознание пыталось улизнуть, прикрываясь ознобом и слабостью, я накренялась, едва не заваливаясь в постель, трясла головой, ощущая мокрые пряди, бьющие по щекам, но и не выпуская из рук Хагнесс, все пытающуюся вывернуться.

— Ладно, болезная!

Девочка замерла, прекратив попытки вырваться. Даже погладила меня по руке. Тонкая морщинка между детских бровей смотрелась остро и неуместно. Но в еще большей степени не верилось в то, что я услышала.

Нашли они меня на поляне за Выселками, примерно там, где я когда-то появилась в этом мире впервые. Странно изменившуюся, в беспамятстве и в порванной одежде, покрытой брызгами грязи и крови.

Раньше Пограничная академия платила местным за проведение в городке учений, но нынче все изменилось. Согласно новому закону, о чужаках надлежало немедленно сообщать страже мэрии, а те должны были стрелять на поражение.

— Что?! — выдохнула я. — Что ты несешь? Шай-Гирим никогда этого не допустит!

— Газеты пишут, что сиятельный уже неделю как задержан и его допрашивает лично император, — с жалостью сообщила девочка. — Он что-то сделал в другом мире, то ли убил кого-то важного, то ли отправил в кровавую бездну несколько городов. В общем, из-за него и Пограничной академии у нас теперь война с твоим миром. Говорят, его хотят выдать вашенским… в смысле людям. Но пока переговоры ведут.

— А люди к нам присылают убивцев, — выпалил Тортил. — Прорываются сквозь Бреши, кричат что-то жуткое и стреляют из странных палок. Но я сразу сказал, ты не такая! Ты не будешь в нас стрелять!

И он гордо выпятил грудь в деревянном ободе.

Расправа над звероловами, охотящимися на умбрцев, серьезно пошатнула взаимоотношение между мирами.

Шай-Гирим прорвался на Землю, нашел тех, кто устроил демонам ловушку, схватил их, предварительно показательно избив, сопроводив процесс красивыми спецэффектами в виде взрывов заграждений и расшвыривания случайных наблюдателей. Один из звероловов оказал серьезное сопротивление и был уничтожен. В итоге скандал разразился до небес.

Ни о каком мирном договоре, а тем более — дружеском сосуществовании речи уже не шло. Земля обнаружила, что ее правительства в очередной раз скрывали правду от населения. Города взорвались народными бунтами, а по улицам начали бродить фанатики, обвешанные чесноком и вооруженные кольями. Как и следовало ожидать, в церкви бросились толпы новообращенных, а телевидение показывало интервью с поп-звездами, признающимися с любви к «рогатенькому, крепенькому, так бы и съел этот орешек» Шай-Гириму.

На фоне охватившей мир неразберихи чиновники требовали голову провинившегося демона на подносе, а «потом уже подумаем, иметь ли дело с варварским чужим миром или установить непреодолимые границы между нами и этими чудовищами».

В самой Умбре так же было неспокойно. Император выступил с короткой речью, которую можно было свести к одному слову — «Разберемся». После этого наступила тишина и общество начало теряться в догадках.

Сам факт смерти и возвращения высшего в другой мир, уже через пару часов, вызвал серьезные споры в газетах. Депортация столь сильного демона на долгое время должна была перекрыть ему эту возможность. Нельзя убить могучее иномирное существо на Земле и снова встретить его в этот же день — это нарушало принципы работы вселенной.

Совсем слабые магически особи могли после своей гибели попробовать еще раз прорваться через Границу через дня три-четыре, иногда — по прошествии пары недель.

Но чем больше силы, тем дольше существо не могло повторить путешествие.

Шай-Гирим ухитрился наплевать на существующие правила — он просто разорвал ткань миров и настиг расслабившихся охотников. Появился во всем своем демоническом великолепии, в ауре ярости и силы.

— Ох, могучий наш сиятельный! — восторгалась Хагнесс, шелестя по хозяйству и не особенно переживая за срыв многолетних тайных дипломатических усилий. — Вот силища, прорва магии, наш высший все может!

К сожалению, ни дети, ни вездесущие газетные журналисты понятия не имели что же в реальности произошло. Известен был сам факт нападения на Землю и последовавший за этим поспешный арест сиятельного. А также то, что его держат в императорском дворце, на подвальных этажах, там, где располагалась вместительная имперская темница.

Я сжимала кулаки, не зная, как реагировать и вспоминала его последние слова, протянутую ко мне руку. Он видел мою смерть, но не хотел смириться, проститься, он боролся до последнего. А когда потерял надежду — разрушил свою и чужую жизнь.

Зато об аристо, нарушавших Границу и подсевших на телепортационный напиток, ничего не было слышно, словно их и не существовало вовсе. По каким причинам молчит Аль-Парам? И почему он не дает показания?

— Ты выздоровей сначала, потом в столицу съездишь, все разузнаешь. Не торопись, — уговаривали меня мои спасители.

Тортил вообще предположил, что я переместилась в Тихие Выселки из-за того, что именно эту местность мой организм принял как место рождения в Умбре. И теперь я минимум — местная, а максимум — его дальняя секретная родственница. Ну и что, что он не демон, мало ли как родственниками становятся.

Городок я, действительно, раньше вспоминала с умилением и даже немного скучала по малолетней парочке, особенно по воспитанному, милому мальчишке. Возможно, когда мне стало плохо, интуитивным образом перенеслась именно сюда, в безопасность, к месту своего первого знакомства с Умброй.

Да только глупо было сидеть и ждать «выздоровления», учитывая происходящие со мной странности.

Ситуация была… не очень. Во-первых, меня мучил постоянный голод. Я ела, ела и ела. Быстро стуча ложкой, тревожно ожидая добавок, собирая крошки. Во-вторых, после нескольких часов сплошной лихорадки из меня полилась магия. Она потрескивала на кончиках пальцев, скрипела озоном на зубах, плавила мои вены.

Самой себе я напоминала катушки Тесла с пробегающими разрядами. Поэтому, когда на третий день я твердо заявила, что уезжаю в столицу, фыркнувшая Хагнесс притащила очень длинную хламиду с капюшоном, закрывающую меня с головы до ног.

Сами дети тоже вырядились в старую, потрепанную одежду, особенно подозрительно смотревшуюся на Тортиле. Оба ребенка наотрез отказались отпускать меня одну и, кажется, воспринимали предстоящее как приключение.

— Будем типа нищими, — сказал Тортил, подпрыгивая в длинной рубашке. — Можно даже подзаработать. В столице, говорят, деньжищи на улицах валяются, если упала монетка — никто и не нагнется. А я не гордый, подниму.

Небольшой домишко спешно закрывали, окна занавешивали тряпками, паковали еду по котомкам.

— Очень не хочу вас брать, — призналась я, задерживаясь на пороге и поднимая лицо в сумрачное небо. — Дико все опасно, а вы совсем дети, хоть и необычные.

Два дня назад я узнала, почему ребята живут отдельно от взрослых. И по какой причине Пограничная академия приглашала людей другого мира именно в Тихие Выселки. Началось все просто.

Пытаясь справиться с мучающей меня лихорадкой, я вышла ночью из комнаты, надеясь найти холодную воду для питья или даже выйти на улицу в поисках прохладного ветерка. Старые половицы скрипели. Подол длинной рубашки путался в ногах.

Дверные проемы постройки оказались узкими, а в темноте попробуй в них правильно впишись. Хотя долго блуждать мне не пришлось. Домишко оказался крохотным, и уже через минут пять в проходной комнате я наткнулась на Тортила.

Мальчонка дремал, закрыв глаза. Голова его, в привычной клетчатой кепке, выглядывала из бочонка, пухлая щечка упиралась в борт. Рук-ног я не увидела, скорее всего, спрятаны внутрь. Ночной тусклый свет из оконца высветил эту сюрреалистическую картину, и я вскрикнула от неожиданности.

То есть он и спит в своем деревянном облачении? Мне не хотелось признаться в этом самой себе, но исчезли последние иллюзии. Как я могла раньше принимать его за ребенка?

На внезапный звук над ухом Тортил открыл глаза, увидел меня, то есть темную фигуру в ночнушке перед собой и, заорав в голос, нырнул окончательно внутрь емкости, накрывшись невесть откуда взявшейся крышкой. Вот это называется «в домике», а не те детские варианты, когда обе руки над головой палаточкой.

Не успела я прийти в себя, как сверху закричали: «Смерти нет!» Уже знакомый мне девиз Приграничной академии. И с потолка на меня упали.

С визгом, который по прошествии времени с некоторой натяжкой я смогла бы назвать боевым. Примерно так звучит домашняя кошка, нападая на пылесос. В одном звуке и отчаяние, и угроза порвать всех, не взирая на опасность.

Голосок был нежно-писклявый, а вот сбившая меня с ног масса весила немало. И в какой-то момент я подумала, что все… отгуляла, депортируюсь на фиг на небеса или где там находится демоническая Вальгалла.

Но чудо. Кости затрещали и не сломались. Будь я человеком, боюсь, этого ребенка я бы не выдержала. Хагнесс.

Снесла меня и заодно нашими телами какую-то мебель. Треск стоял впечатляющий. А потом и звуки падения чего-то невидимого в темноте, но судя по хрусту и звону, плохо подлежащего восстановлению.

В это время Тортил, не раз показывающий свою быструю реакцию и способности к выживанию, попытался прямо в бочке упрыгать в другую комнату, но мы с девочкой не дали ему ни малейшего шанса. Во-первых, потому, что нас было двое, и мы занимали много места на пути к свободе. Во-вторых, тоже пытались смыться, хоть и неудачно.

От переизбытка впечатлений энергия, безвыходно метавшаяся у меня по коже, вдруг сорвалась, отрываясь, сбрасываясь словно старая змеиная оболочка. Она вдруг кусками полетела вверх, сверкая перламутром и освещая небольшую комнату, где мы все находились.

Все-таки я демон, проклятая магия выливается из меня как из дырявого сосуда.

— Эмили? — неуверенно спросила Хагнесс, восседая на моих ногах и с занесенным кулаком над головой.

Я с содроганием посмотрела на пухленькую, но явно увесистую длань. Оглянулась на комнату с разбитым в щепки столом и криво повисшими полками, все добро с которых мелким слоем валялось вокруг.

— Ты чего? — выдохнула девочка.

Вот как надо произносить эту фразу. Поднимаешь крепко сжатый кулак над собеседником и спрашиваешь: «Ты чего?»

— За водичкой сходила, — призналась я. — Не думала, что будет опасно. А почему ты кричала «Смерти нет*»?

— Она в академию мечтает поступить. Героиней стать.

На свет осторожно выглянул Тортил и сдал подругу с потрохами.

— Нам же, духам, никакие повреждения не страшны. В Умбре нас могут развоплотить, а на Земле мы и подавно почти неуязвимы. Правда драться мы совсем не способны, не знаю на что Хагнесс рассчитывает, у нее ж силы и нет, считай.

Полненькая ручка резво махнула в сторону предателя, доказывая, что отсутствие мускулов она вполне компенсирует энтузиазмом. Тортил мигом накрылся крышкой, но подставил подруге подножку. Пока они опять устраивали кучу малу, я обхватила себя руками и подумала, что не одна. Что помощники у меня не самые мудрые, зато искренние. И недаром я возродилась в Тихих Выселках. Здесь я чувствую себя домом, а насчет жителей-духов… Так я сама сейчас как дух. Восстала после смерти и понятия не имею смогу ли я хоть немного повлиять на судьбу.

«Смерти нет*» — боевой клич Пограничной академии.