Глава 1

Есения

Лето в наших краях — существо упрямое. Оно цепляется за сухие ветки, тянет свои жаркие лапы через весь сентябрь и замирает лишь на пороге ноября. Сегодня первое число, и я впервые за весь год накинула кашемировый свитер поверх академической формы, выходя из жилого корпуса академии. Утренний холод тут же принялся бесцеремонно покалывать мои голые ноги под короткой юбкой, напоминая, что календарь не врёт.

Вообще-то, по правилам «Олимпа», покидать территорию пансиона в учебное время запрещено, но для тех, кто живёт в резиденции при академии, это правило звучит как издевательство. В России такие «элитные интернаты» для детей со всей страны — вещь специфическая. Родители платят целое состояние, чтобы мы жили в дизайнерских комнатах с панорамными окнами, но по факту это просто золотая клетка с усиленной охраной на КПП. Я переехала в общежитие, чтобы быть подальше от домашнего хаоса, но здесь, в этом стерильном мире «золотой молодёжи», одиночество ощущается ещё острее.

Впрочем, сегодня я была даже рада холоду. Весь этот оранжево-чёрный хлам — импортные тыквы из эко-маркетов, пластиковые скелеты и паутина, которыми облепили холл резиденции к Хэллоуину, — наконец-то снимут к концу занятий. Терпеть не могу этот праздник. В наших широтах он всегда выглядит натужно и фальшиво, как и всё в этой академии. Хэллоуин — слишком навязчивое напоминание о том, что в этом богом забытом «Олимпе» я вынуждена носить маску каждый божий день.

Для местных мажоров надеть маску раз в году — это весёлый аттракцион. Для меня это вопрос выживания. Я ни за что не позволю этим людям увидеть настоящую Есю. Пусть смотрят на ту версию меня, которая им удобна: Еся-отличница, Еся-чемпионка по плаванию, Еся, которая всегда держится особняком, а главное — Еся, которая ничего не чувствует. В этом месте даже малейший намёк на уязвимость — это как капля крови в бассейне с акулами. Я не дам им этого удовольствия.

Они не разрушат меня. Только не так, как они поступили со Снежаной.

Есть и хорошие новости: для всех я превратилась в невидимку. Особенно после того, что случилось в прошлом году. Слово «бойкот» слишком слабое, чтобы описать мой статус. Меня «отменили» сразу после того, как я разгромила ту вечеринку. Отменили после того, как я привезла сестру домой, и мы вдвоём, глотая слёзы и борясь с тошнотой, пересказали родителям всё, что произошло. Отменили, когда администрацию академии, совет попечителей и всех родителей вызвали на ковёр, заставив признать: их «золотые детки» и звёзды спорта — на самом деле стая шакалов.

Даже представить страшно, что бы началось, если бы кто-то тогда реально вызвал полицию. Хотя в те редкие ночи, когда я лежу без сна и пялюсь на пятно в форме сердца на потолке своей комнаты, я только об этом и мечтаю.

Последние полгода, с тех пор как улеглись волнения после той ночи, вокруг меня выросла стена мертвой тишины. Я и так никогда не была душой компании. «Странное семейство Адамовых» — так нас звали за глаза. Пятеро детей, усыновлённых Дмитрием и Светланой Адамовыми. Этого уже было достаточно, чтобы на нас поставили клеймо. Рождённые вне брака от бедных, необразованных и, чего греха таить, зависимых родителей. Но хуже всего — мои младшие двойняшки. Они метисы, так что окружающим даже не удаётся притвориться, будто мы «свои». А местная элита, знаете ли, просто обожает старое доброе самовнушение и чистоту крови.

Конечно, на людях все натягивают вежливые улыбки. Мы же в приличном обществе, здесь манеры — это всё. Правда в том, что у двойняшек даже есть пара настоящих друзей в корпусе средней школы. Но мой класс? Весь этот серпентарий, где заправляют «демоны» во главе с Волковым? Они годами выхаживали вокруг нас, как тигры в клетке, выискивая повод для удара. И то, что я «настучала» на них после вечеринки, стало для них подарком на серебряном блюдечке.

Закинув рюкзак на плечо, я зашагала по аккуратной гранитной брусчатке в сторону внутреннего дворика и главного КПП, где по утрам выстраивается бесконечная вереница представительских авто. Наш кампус чертовски красив: это не просто школа, а настоящий закрытый пансион, спрятанный за высоким кованым забором в сосновом бору. Главное здание — помпезный сталинский ампир, отреставрированный на деньги попечителей до ослепительного блеска, с белоснежными колоннами и тяжёлыми дубовыми дверями. Вокруг — вековые липы, ухоженные английские газоны и лавочки, на которых никогда не увидишь случайных прохожих.

Глядя на этот безупречный фасад, напоминающий элитный санаторий для политиков, никогда не догадаешься, сколько гнили и сломленных судеб прячется за этими стенами. Здесь всё пропитано духом «престижа», который на деле оказывается просто дорогим саваном. В начале лета, если выглянуть из окна моей комнаты в резиденции, можно увидеть, как над подстриженными кустами сирени пульсирует рой светлячков. В такие моменты кажется, что жизнь может быть прекрасной, но это лишь иллюзия — в «Олимпе» даже природа кажется купленной и дрессированной.

Под ногами хрустела сухая листва, выметенная дворниками в идеальные кучи. Я уже начала сомневаться, стоило ли надевать кашемир — на Кубани ноябрь коварен: утром тебя пробирает горная изморозь, а к обеду солнце припекает так, что хочется лезть в воду. Но я была полна решимости заставить осень начаться, даже если мне будет душно. Впрочем, в этом пансионе мне всегда не хватает кислорода. С чего бы сегодняшнему дню быть исключением?

Вскоре в бесконечном потоке глянцевых «Майбахов», «Порше» и новеньких «китайцев» из высшего дивизиона, мелькавших в матовой плёнке, показался наш синий минивэн. На фоне этого парада тщеславия он смотрелся как старая, выцветшая заплатка на дорогом итальянском костюме, и это было чертовски символично. Мы, дети Адамовых, всегда были как квадратные колышки, которые кто-то упорно пытался вбить в идеально круглые дыры этого гламурного мира.

Машина нашей няни, Дарьи, притормозила у обочины, и задняя дверь тут же распахнулась.

Мои двенадцатилетние двойняшки, Руслан и Ясмина, вывалились наружу, словно спелые горошины из переполненного стручка.

В них обоих сразу угадывалась та самая «неправильная» для этого места порода: густые, почти чёрные волосы, которые у Руслана вились непокорными кольцами, и смуглая, золотистая кожа, на которой даже в ноябре держался южный загар. В сериалах таких персонажей называют «вижуалами» — за них цепляется взгляд, даже если они просто стоят в тени. Они бросились ко мне, пока Даша медленно опускала стекло и высовывалась из окна, щурясь от яркого солнца.

— Привет, радость моя, как ты?

Это был единственный момент за весь день, когда мне не пришлось выдавливать из себя улыбку.

— Всё хорошо.

Ясмина подбежала и крепко обняла меня за талию. Я прижала её к себе и шутливо дернула за одну из её тугих косичек.

— Сегодня на ужин моя фирменная лазанья, не хочешь заехать? — с надеждой спросила Даша.

Искушение было огромным. Готовит она божественно. Это одна из причин, почему мама наняла именно её. Это, и ещё тот факт, что ни мать, ни отец не имеют ни малейшего понятия о том, как на самом деле воспитывать детей. Моя улыбка стала чуть напряжённее.

— Я бы с радостью, Даш. Но завтра важный тест, надо готовиться.

— Ну да, конечно, — скептически отозвалась она. В её голосе не было злости, только грусть. Даша понимала, почему в начале года я перебралась в общежитие пансионата, но ей это категорически не нравилось. — Не пропадай надолго, ладно?

Я кивнула, и дежурный по парковке махнул ей рукой, поторапливая. Мы с Ясминой помахали вслед отъезжающей машине.

— Ну, как вчера всё прошло? Корону «Короля и Королевы Осени» не выдали? — усмехнулась я, глядя на двойняшек.

Они готовились к этому празднику неделями. В «Олимпе» традиционный Осенний бал — это не просто чаепитие, а настоящая битва за статус. В этот раз наши решили сделать ставку на стиль: Ясмина выбрала летящее платье глубокого винного цвета, а Руслан... Руслан превзошёл сам себя.

Он был в полнейшем восторге от своего нового бомбера насыщенного изумрудного цвета из тяжёлого атласа и белоснежных кроссовок из лимитированной коллекции. Выглядел он потрясающе, и я его понимала. В «Олимпе» уставной дресс-код — синий, серый, чёрный — строже, чем в кадетском корпусе. Любое яркое пятно здесь воспринимается как вызов общественной морали и карается презрительным поджатием губ завуча. Моему братишке пришлось с ранних лет учиться выбирать, за какие модные битвы стоит сражаться, и я сомневаюсь, что он до конца осознаёт, насколько это несправедливо.

Ясмине прощают её любовь к массивным ботинкам и огромным мужским худи — её просто списали со счетов как «пацанку». Но для Руслана даже выбор ярко-красного шарфа или брендовой толстовки с кричащим принтом — это повод для внеочередного разбора на совете по этике.

— У меня теперь конфет столько, что можно открыть свой бизнес! — похвастался Руслан, поудобнее перехватывая лямки своего модного рюкзака. Его светоотражающие вставки под лучами кубанского солнца вспыхивали яркими искрами, перекликаясь с чистотой его новеньких кроссовок.

Глядя на него, я почувствовала, как внутри что-то потеплело. Несмотря на весь этот удушающий пафос, Руслан находил способы делать ровно обратное тому, что делала я. Он не прятался в серый кокон безликой формы. Он одевался ярко, броско, словно заявляя этому стерильному миру: «Я здесь, и я не такой, как вы».

— А мама разрешила нам съесть столько шоколада, сколько влезет, прямо перед сном, — добавил он с победным видом.

Ещё бы. Зачем нашей матери устанавливать какие-то границы? Проще же разрешить всё, лишь бы дети не отвлекали её от собственных дел.

Всю дорогу до их корпуса — крыла средней школы, окружённого аккуратно подстриженными вечнозелёными туями, — двойняшки наперебой рассказывали о вчерашнем вечере. Оказалось, что акции импортных батончиков сейчас на высоте, а вот фьючерсы на местную карамель в подарочных наборах резко упали. Экономика сладостей в нашем закрытом посёлке переживала серьёзный кризис — «шоколадный дефицит» премиальных брендов.

— Еся, а когда ты уже вернёшься домой? — вдруг спросила Ясмина, резко сбавляя тон.

Этот вопрос она задавала каждый день с упорством героини сериала, которая ждёт возвращения сестры из долгого изгнания. И каждый день мой ответ был одинаковым.

— Не раньше выпускного, Ясмина.

Она хитро прищурилась, и в её тёмных миндалевидных глазах мелькнула искорка истинной интриганки.

— А мама сказала, что, если ты не вернёшься к Новому году, она официально разрешит мне окончательно занять твою комнату.

Пустая угроза. Даша уже по секрету проболталась, что Ясмина перебазировалась в мою комнату ещё три недели назад. Перетащила туда свой любимый плед и как минимум дюжину коллекционных мягких игрушек. Скорее, это была проверка на прочность: хитрая Яся хотела понять, как скоро ей придётся эвакуироваться обратно в их общую с Русланом спальню. Руслан у нас парень бесхитростный и искренний, а вот Ясмина... Ясмина — настоящий гроссмейстер многоходовок.

Я театрально вздохнула, приложив руку к груди.

— Что ж, это риск, на который мне придётся пойти. Дело не в том, что я не хочу быть с вами. Просто мне легче учиться и ходить на тренировки, когда я живу здесь.

Руслан долгим взглядом посмотрел на меня, но промолчал. Я видела, что с моего переезда отношения между нами натянулись. Двойняшки считают всех нас — приёмных детей — одной неразрывной цепочкой. Для них синоним «семьи» — это «быть рядом всегда». Я стала уже третьей, кто покинул дом. В их глазах это выглядело как предательство идеалов братства.

— А когда сезон заплывов начинается? — спросила Ясмина.

Я сжала её ладошку.

— На следующей неделе.

— Может, когда он закончится, ты всё-таки приедешь?

— Может быть, — солгала я, легонько потянув её за косичку на прощание. — Ну всё, мы на месте. Хорошего дня, мелкотня.

Ясмина снова обняла меня, а Руслан просто кинул «мир» двумя пальцами и зашагал внутрь. Я постаралась отогнать тревогу, глядя, как они скрываются в дверях. Они слишком маленькие, чтобы понимать, что на самом деле произошло со Снежаной. К тому же, в школе и в академии об этом запрещено даже заикаться. Вообще. Навсегда.

Таков был уговор, который мои родители заключили с академией и остальными семьями. Никто не заявляет в полицию на «золотых мальчиков» «Олимпа», а взамен — эта тема навсегда вычёркивается из истории. Официально считалось, что они «просто стояли рядом», даже если не участвовали напрямую. В этом и была главная проблема — и для академии, и для тех «демонов», которых я видела в ту ночь. Они знали, что Снежана в той комнате. Они знали, что там происходит. И они позволили этому случиться.

Хуже того: они стояли в очереди, ловили кайф от ситуации, превратив нечто грязное и ужасающее в злую шутку. Своеобразную валюту из взаимных подмигиваний и приглушённого смеха. Снежана подтвердила это давным-давно. Никто не вмешался. Но и никто из «своих» к ней не притронулся. Честно говоря, я до сих пор не уверена, не выгораживает ли она их. И дело тут не в защите обидчиков. Дело в её отчаянной потребности принадлежать к ним, быть одобренной.

Я могу пережить бойкот. Могу вынести тишину и одиночество. Это неприятно, но это меня не сломает. Но для Снежаны стать изгоем было бы хуже любого кошмара. Это стало бы для неё официальным подтверждением того, что она «второй сорт».

— Кто это был, Снежана? Ну же, отвечай! — спрашивала я в ту ночь, с трудом удерживая машину на пустой трассе.

Я до сих пор помню, как немели руки и ныли костяшки пальцев от того, с какой силой я вцеплялась в руль. Родители подарили мне этот новенький «китайский» кроссовер на восемнадцатилетние — забавная ярко-красная игрушка, пахнущая пластиком и дешёвым парфюмом из автосалона. В нашем кругу такой подарок считался «скромным стартом». Мама тогда ещё добавила, что это научит меня ответственности, хотя на самом деле им просто хотелось, чтобы я сама развозила младших по кружкам. В ту ночь тесный салон, подсвеченный ядовито-синими диодами приборной панели, казался мне ловушкой, из которой нет выхода.

Я гнала по ночному шоссе, стараясь не смотреть на Снежану, а внутри всё клокотало от липкого бессилия.

— Кто-то из «демонов»? Арсений? Тимур? Неужели... — мой голос сорвался, но я заставила себя договорить сквозь зубы: — Неужели это Волков заставил тебя?

Я бросила на неё короткий взгляд. Снежана выглядела потерянной, в её глазах застыла смесь непонимания и пугающей невинности.

— Я сама этого хотела, — сказала она тогда, и эти слова ударили меня сильнее любого кулака. — Было весело. — Она осторожно коснулась своей челюсти. — Только мышцы теперь немного ноют.

***

Господи, дай мне сил.

Я иду к главному учебному корпусу и чувствую себя на миллион лет старше, чем была в ту злополучную ночь. Именно тогда блестящий фасад этого места был содран с мясом. Теперь я никогда не смогу смотреть на академию прежними глазами.

Меня больше не восхищает эта историческая архитектура: арочные окна с оригинальными свинцовыми переплётами и волнообразным стеклом, которое помнит ещё дореволюционные времена. Тяжёлые резные двери, пол — паркетный в западном крыле и каменный, холодный в старом, восточном. Вдоль стен тянутся портреты директоров в позолоченных рамах. Третий по счёту носит слишком знакомую фамилию. Волков.

Прапрадед нашего Даниила Волкова. Местная династия «хозяев жизни».

Я пробираюсь сквозь толпу учеников, как лосось, плывущий против течения. Это больно и требует чертовского сопротивления. Несмотря на официальный «обет молчания», в спину мне как минимум дважды прилетает отчётливое: «Странная». Или что-то похуже. Я даже не пытаюсь оборачиваться, чтобы запомнить лица этих острословов. Какой смысл? Просто иду вперёд, чеканя шаг, и выдыхаю только у своего шкафчика.

Первым человеком, которому я рассказала о Снежане, была наша няня Даша. В нашем доме она всегда была единственным здравомыслящим существом. Мои родители — люди умные, образованные и запредельно успешные. Оба закончили МГУ, оба блестящие адвокаты. У обоих золотые сердца и... Как бы помягче описать Дмитрия и Светлану Адамовых? Точно. Они — блаженные идиоты.

Свобода самовыражения, личные границы, индивидуальность — для них это святые истины. А такие приземлённые вещи, как безопасность или стабильность? Нет, не слышали. Это совсем не то, что на самом деле нужно детям.

Даша тогда взломала соцсети Снежаны и нашла переписку с какой-то девицей, где та хвасталась тем, что натворила ночью. Мама пришла в ужас... от того, что личное пространство Снежаны было «вероломно нарушено». Даша пыталась объяснить, что у пятнадцатилетних подростков не бывает права на частную жизнь, когда речь идёт о саморазрушении. Скандал был эпический, но в итоге даже маме пришлось признать: что-то пошло не так. Слухи поползли по академии, как ядовитый туман.

Снежане нужна была помощь, и родителям пришлось — впервые в жизни! — включить режим взрослых. Совет попечителей, мои родители и родители тех мажоров пришли к соглашению. Снежану отправляют в закрытый реабилитационный центр под Сочи. «Демоны» и все остальные студенты той вечеринки не получают никакого наказания, но взамен вводится политика «нулевой терпимости». Никаких сплетен, никаких сообщений в чатах, никакой травли. Та ночь официально перестала существовать.

К их чести и моему огромному удивлению, все сдержали слово. Ни полиции, ни постов в интернете. Маховик сплетен замер. Но они перешли в другую крайность. Не знаю, кто отдал приказ — хотя догадываюсь, чьих рук это дело, — но если студенты решили притвориться, что Снежаны Адамовой не существует, то и всех остальных Адамовых тоже стёрли из реальности. Особенно меня.

После того собрания я стала призраком в собственных коридорах академии. Как будто это я виновата в том, что защищала сестру. Как будто это я совершила преступление, показав, что этим бессердечным подонкам плевать на одноклассницу, если у неё в жилах течёт «не та» кровь. Знаете, есть кое-что похуже открытых издевательств.

Это полное, абсолютное «обнуление».

Я копаюсь в учебниках, готовясь к следующему уроку. Они могут делать вид, что меня нет, но у меня нет такой роскоши — забывать. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда иду по коридорам. Каждый раз, когда вижу их пафосные тачки и кроссовки по цене моей машины. Каждый раз, когда вижу эти проклятые бомберы с эмблемой академии.

Я вижу это в их самодовольных лицах. Веголице. Я помню размазанную тушь на щеках Снежаны, хотя она клялась, что ей всё понравилось. Я знала, что это ложь. И я помню, как сильно мне хотелось, чтобы руль, который я душила руками, оказался чьим-то горлом. В тот момент в моей груди словно взорвалась боевая граната.

Я обещала ему, что он заплатит. Но пока ничего не сделала. Как вообще заставить таких парней платить? У них есть всё: деньги, связи, врождённое чувство превосходства…

Это вина Волкова, что она оказалась там. Он — вожак. У него, как он любит хвастаться до тошноты, есть власть. В лучшем случае он позволил Марку Звереву пригласить её, поиграть с ней, заставить её почувствовать себя особенной, а потом бросил её на растерзание волкам.

А в худшем... Что ж.

Даниил Волков — не просто случайный свидетель. Он мой главный конкурент. Последние четыре года мы грызёмся за место лучшего ученика выпуска и за капитанство в сборной по плаванию. Да, я — девчонка без «родословной» — на равных сражаюсь с принцем академии. Он не может игнорировать меня, потому что я — заноза в его заднице. Угроза его коронации. Его личный кошмар.

Значит, решено. Вот как я заставлю его платить. Я буду лучше. Во всём.

Как и каждое утро, я заглядываю в маленькое зеркальце на внутренней стороне дверцы шкафчика. Смотрю на своё отражение — светлые волосы, холодные синие глаза — и повторяю: — Ты лучше него. Умнее. Быстрее. Сильнее. Не играй в его игры. Заставь его играть в твои.

Я улыбаюсь своему отражению и снова надеваю маску равнодушия. Пора на поле боя.

***

Я переехала в общежитие пансионата на следующий день после того, как Снежана уехала в центр. Казалось бы, зачем добровольно лезть в логово, где тебя презирают? Глупо? Возможно. Но оставаться дома было ещё невыносимее. Я не могла смотреть в глаза родителям.

Мама и папа... я люблю их, правда. Они забрали меня, когда мне было три года, вытащив из сурового ада, где царили нищета и зависимости. Странно, ведь я понимаю: жизнь с ними — это гарантия безопасности, лучшее образование и возможности, которых у меня никогда бы не было с родной матерью. Но чтобы быть хорошим родителем, недостаточно одних лишь денег и благих намерений.

Как бы я ни презирала помешанность Волкова на «династиях», иногда в голову лезет гадкая мысль: а вдруг эти снобы в чём-то правы? Возьмём моего старшего брата, Артёма. Его усыновили первым, ещё младенцем. Он не знал другой жизни, кроме той, что дали ему Адамовы: богатство, перспективы, статус. Он даже сам был в банде Волкова, главной звездой футбольной команды. Его биологическая мать, насколько я знаю, была какой-то перекати-поле из области с тяжёлой зависимостью от всего, что горит или вставляет. Мои родители, опьянённые собственным благородством, свято верят в «открытое усыновление» и поощряли нас искать корни.

Ну, Артём и нашёл. Он встретился с мамашей. Не знаю точно, что там произошло, но факты таковы: отличник и многообещающий спортсмен внезапно «поплыл». Сейчас он работает в автосервисе — моет полы и чистит туалеты, надеясь, что его когда-нибудь возьмут в ученики к мотористу.

А потом Снежана. Она на год младше меня. Ей был всего год, когда папа и мама привезли её домой — улыбчивую малышку, несмотря на следы от сигаретных ожогов на руках. Даже будучи крохой, она интуитивно поняла: чтобы выжить, нужно делать вид, что всё в шоколаде. Она была как эмоциональная губка — наше счастье делало её счастливой. Это казалось милым, пока я не поняла, что это значит. Она — идеальная жертва для манипуляций.

Двойняшки были совсем крошечными, когда мама привезла их. Мальчик и девочка. В тот год всё изменилось. Притворяться «настоящими» Адамовыми стало невозможно. Цвет их кожи кричал правду. Мы любили их, конечно. Я до сих пор помню, как сидела в их детской и ждала, когда кто-то из них проснётся и захнычет, чтобы я могла взять их на руки и успокоить — моих личных маленьких брата и сестру.

Но за стенами нашего эклектичного дома люди не были такими понимающими. Наши одноклассники прекрасно знали, что мы не такие, как они с их генеалогическими древами до десятого колена. Род Адамовых, может, и был древним, но в глазах сверстников мы не были Адамовыми. Мы были социальным проектом. Отходами. Бракованным товаром.

Мама и папа твердили, что не надо в это верить, но серьёзно, да? В определённом возрасте ты начинаешь всё понимать. Артём понял. Потом я. Почему, по-вашему, Снежане так нужно было чужое одобрение? Почему Ясмина вечно что-то вынюхивает и хитрит? Почему Руслан выдаёт миру себя крошечными порциями, боясь открыться? Почему я не хочу возвращаться домой?

Родители спасли нас от трудной и неопределённой жизни, но бросили прямо в клетку к львам. И я не уверена, что это спасение. Честно говоря, иногда мне кажется, что стало только хуже.