Глава 4

Даниил

Если кто-нибудь узнает…

Эта мысль набатом стучала в висках, пока я почти бегом пересекал двор академии. К счастью, на улице уже стемнело, а время близилось к отбою, так что свидетелей моего «позорного марша» было немного, если они вообще были. Резкий порыв ноябрьского ветра заставил меня вздрогнуть. Я выскочил из раздевалки без сумки, в которой осталась тёплая толстовка. Плевать. Это было самое меньшее из моих сегодняшних фиаско. Мне в любом случае нужно было остыть — причём буквально, с головы до ног. И — чёрт возьми — это, судя по всему, касалось и того, что было у меня в штанах. Потому что… Господи Иисусе.

Что это сейчас было?

Ни единой здравой мысли в голове.

В одну минуту я издеваюсь над ней, надеясь, что она наконец сдастся и оставит всю эту затею, а в следующую — я её целую.

И она отвечает. Всем телом.

Я резко затормозил, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило от смеси возбуждения и отвращения к самому себе, но мне удалось сдержаться. Я с силой вытер рот тыльной стороной ладони, пытаясь избавиться от фантомного ощущения её губ, от этого привкуса её поцелуя.

Проклятье.

Что я наделал?

В голове тут же отозвался голос отца — холодный, надменный и пугающе спокойный. Если он когда-нибудь — упаси боже — узнает об этом… Я уже знал, что он подумает. Знал, что скажет. И кем я стану в его глазах.

Слабаком.

Она ведь тоже это сказала. «Я думаю, что ты — посмешище, Волков. Ты слабый…»

Я до боли сжал кулаки. Неужели это меня так завело? Её дерзкий вызов, брошенный прямо в лицо?

Легко было бы списать всё на это. Но правда в том, что я был на взводе с той самой секунды, как вошёл в раздевалку и увидел её в этом облегающем спортивном купальнике. Девчонки из команды всегда носят такие — с открытой спиной и высоким вырезом на бедрах, которые почти ничего не оставляют воображению. Ну камон, я же живой человек. И её соски, ставшие твёрдыми от холодного воздуха…

Но не это я заметил первым. Первым делом я увидел её широко распахнутые синие глаза и вспыхнувший румянец на щеках. Её полные, розовые губы. Она совсем не похожа на остальных девчонок в «Олимпе» — ей не нужны тонны макияжа или секретные визиты к косметологу на весенних каникулах.

Один её вид, одно осознание того, сколько проблем она мне доставила, заставляли мою кровь закипать. И самое бесячее — ей плевать. Всегда было плевать. Она называет нас жестокими, бессердечными социопатами, но на деле? Она ничем не лучше. Теперь, когда я пытаюсь прокрутить всё это в голове, я понимаю — вся эта ситуация в раздевалке была её виной. Она меня спровоцировала. Унизила. Буквально заставила меня напугать её до смерти.

Я толкнул тяжелую дверь Южного корпуса и взлетел по лестнице через две ступеньки, игнорируя лифт. Первый этаж, второй, третий… наконец четвертый — этаж выпускников. Я воровски огляделся по сторонам, проверяя, нет ли кого в коридоре. Если кто-нибудь пронюхает…

Чёрт, я же этого вовек не отмою. Никогда. Столько лет я железной хваткой держал «демонов» в узде. Столько лет задавал безупречный стандарт того, с кем нам стоит общаться, а как — презирать остальных. Да, я был жесток с теми, кто переходил черту, но у меня всегда были веские причины. Так поступают лидеры. Они ведут за собой.

…Личным примером.

А лидеры «демонов» точно не зажимаются с таким отребьем, как Есения Адамова, в общих раздевалках.

Если хоть до кого-то дойдёт слух о том, что я сделал, от моего авторитета не останется и следа. Вся работа, всё, чего я добился — коту под хвост.

Мой блок находился в самом конце коридора, с видом на озеро. Отец, может, и заставил меня жить в общежитии вместе с «простыми смертными», но ни один Волков не стал бы ютиться в убогой конуре. Нет, я открыл дверь своего люкса, и внутри меня что-то наконец слегка расслабилось. Даже когда дело касалось наказаний, у меня было всё самое лучшее.

— О, явился! — Марк выглянул из-за спинки дивана. — Ты где пропадал?

Я откашлялся, надеясь, что мой голос не звучит так же рвано, как я себя чувствую.

— В зале был.

Я направился прямиком в свою комнату, по пути прихватив со стойки кухни протеиновый батончик и сок. Но Марк не собирался отставать. Он по-хозяйски прислонился к дверному косяку, пока я стягивал кроссовки.

— Эй, ты в порядке? Вид у тебя… странный.

Что? Почему? Неужели он заметил? Надеясь, что он не разглядел, как я на мгновение оцепенел, я скрутил крышку с бутылки.

— В полном. С чего ты взял?

— Да не знаю, — он пожал плечами и всё-таки зашёл в комнату. — Ты весь день какой-то дёрганый. Тимур говорил, что ты придёшь с нами в «Фифу» рубиться после ужина, но ты так и не всплыл.

— А, точно. Извини, вылетело из головы. — Я откусил батончик, стараясь говорить с набитым ртом. — Совсем забыл, что у меня физиотерапия по расписанию.

Марк перевёл взгляд на моё плечо.

— Переживаешь из-за места капитана?

Я фыркнул, изображая привычное высокомерие: — Из-за этой Адамовой? Смеёшься? Это место у меня в кармане.

Мой отец вбухал столько денег в новый водноспортивный комплекс, что у руководства просто нет шансов меня продинамить. Хорошая ли она пловчиха? Ну, допустим. Для девчонки — вполне сойдёт. Но у Адамовой нет тех лидерских качеств, которые нужны, чтобы вытащить нас на край. Команде нужен тот, кто понимает: победа — это всё.

Помимо моей воли в памяти всплыла картинка: она подо мной, вся из мягких изгибов и внезапной дерзкой силы. Этот податливый, жадный рот. Жаркий, скользкий язык. То, как она прерывисто дышала мне в щеку. Как её тело отозвалось на мой порыв, подаваясь навстречу поцелую.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я схватил бутылку и влил в себя половину содержимого так быстро, что едва не поперхнулся. Чувствуя, что начинаю вести себя как псих, я неуклюже предложил: — Дай мне принять душ, и я спущусь. Надеру вам задницы в приставку, идёт?

Марк закатил глаза и направился к выходу. Но прежде чем он скрылся, я поддался внезапному импульсу: — Эй, подожди.

Он обернулся.

— Чего?

Я огляделся по сторонам, как параноик, будто кто-то мог подслушивать нас в элитном блоке.

— Послушай… насчёт той ночи. Ну, на той вечеринке…

Брови Марка взлетели вверх, он молча закрыл дверь в мою комнату. Никто из нас не обсуждал ту ночь. Никогда. Вообще никто. Совет академии, директор, наши родители — все ясно дали понять, что будет, если мы откроем рот. Но мне…

Мне просто нужно было знать.

— Зачем ты вообще пригласил Снежану на ту тусовку? — спросил я.

Выражение лица Марка стало настороженным, почти враждебным. Я его не винил. Он мой лучший друг. Мне не стоило ворошить это дерьмо, это никому не пойдёт на пользу. Но я понимал: если не спрошу, этот вопрос будет сверлить мне мозг, пока я окончательно не свихнусь.

— Серьёзно, Марк. Всю правду.

Марк скрестил руки на груди и отвёл взгляд.

— Да я думал, она погорячее многих. Смешная такая. Наивная немного, ну, знаешь, из тех, кого легко затащить в постель. — Он выглядел смущённым, признаваясь в этом, и именно это убедило меня, что он не врёт. — А что, зачем спрашиваешь?

Я закусил губу, переваривая информацию.

— И как так вышло, что она из твоей пары на вечер превратилась в ту девчонку в той комнате… которая вытворяла всё это?

— Мы поссорились, — признался он. Челюсть Марка напряглась. — Она заныла, что хочет уйти, пойти куда-нибудь в другое место. А я хотел зависнуть с вами. Я… — он запнулся, опуская глаза.

— Ты что?

Он пожал плечами.

— Не хотел, чтобы вы подумали, будто я на неё реально запал. Потому что… ну, ты сам понимаешь…

— Потому что она из Адамовых, — закончил я за него.

Марк прищурился. Эта фамилия в наших кругах звучала как ругательство.

— Да, именно. Я знал, как ты и остальные к ней относитесь. И всё просто… — он резко махнул рукой, — закрутилось. Наверное, из-за выпивки. Она психанула и начала заигрывать с каким-то олухом из Заречья, меня это взбесило, и я обозвал её шалавой. А она выдала: «Раз ты так считаешь, значит, тебе плевать, что я буду делать с любым из этих парней». — Его лицо скривилось. — Я думал, она просто переспит с тем типом из Заречья. А оказалось, что она в той комнате, делает… ну, ты в курсе.

Он тоже огляделся, опасаясь лишних ушей.

Я чувствовал, что должен это сказать, хотя и так всё было ясно.

— Ты же знаешь, что я не был в курсе того, что там творилось в ту ночь?

Он кивнул: — Да, я знаю.

А вот Есения — нет.

Она искренне верила, что я всё контролировал. Что я всё это подстроил, позволил тем отморозкам из Зареченского колледжа по очереди «проучить» её сестру. Я могу быть кем угодно. Я деспотичен, иногда жесток и, скорее всего, веду себя как заносчивый ублюдок.

Но я не монстр.

Марк вздохнул, наконец расслабившись.

— Почему ты вообще об этом вспомнил?

На самом деле он хотел спросить: «Почему именно сейчас?». Но я не мог сказать ему правду. Не мог признаться, что пятнадцать минут назад я был пригвождён к стене огнём чистой ненависти в глазах Есении. И уж точно не мог рассказать, что это каким-то образом так подстегнуло моё либидо, что я едва не кончил в штаны, пока целовал её.

Я запустил пятерню в волосы. Да что со мной, чёрт возьми, не так?

— Да так. Сезон в бассейне начинается, придётся торчать рядом с её сестрой постоянно, вот и всплыло в голове. Ерунда. — Я приложился к бутылке и допил сок, давая понять, что разговор окончен.

Это, видимо, успокоило Марка, потому что он кивнул и потянулся к ручке двери. Но перед уходом бросил: — Слушай, забей ты на эту Есю. Не бери в голову, это никому не поможет. — С этими словами он вышел.

Я долго смотрел на закрытую дверь, затем швырнул пустую бутылку в корзину и стянул футболку. Пора в душ. Марк подтвердил то, что я и так знал: Снежана Адамова сама вляпалась в ту историю, просто чтобы отомстить ему.

Точно так же, как сегодня Есения. У неё был шанс сбежать, но она этого не сделала. Она ответила на поцелуй. Она прикасалась ко мне. Она тянулась навстречу.

Ко мне.

Она сама этого хотела, вот и всё. Горячее, податливое тело под моими руками, девчонка, которая дрожит от желания получить хоть кусочек меня… Как я и сказал: я всего лишь человек. Любой другой на моём месте поступил бы так же.

Только поэтому я и сорвался.

***

Я никак не могу это смыть. Этот запах, это унижение, этот жгучий стыд. Я торчу под душем уже в третий раз, но всё равно чувствую каждое мгновение вчерашнего вечера на своей коже.

Первый раз я пошёл в душ сразу, как вернулся в корпус. Второй — после того как надрал всем задницы в «FIFA». А в третий раз я залез под ледяные струи, когда проснулся в шесть утра, весь в поту и запутанный в паутине одного и того же навязчивого сна. Я яростно вспениваю мыло, пытаясь буквально содрать, выжечь эту девчонку со своего тела. Но мысли предательски возвращаются к сновидению. Оно преследует меня годами, но в последнее время затихало, пока старые воспоминания снова не потянули меня на дно.

Лето на побережье. Сумерки. На пирсе зажигаются первые огни.

— Скажи маме с папой, что я встречусь с ребятами у причала, ладно?

Это моя старшая сестра, Алина. Ей шестнадцать. Мне двенадцать.

— Можно с тобой?

Она внимательно вглядывается в припудренное зеркальце, крася губы вызывающе-розовой, почти ядовитой помадой.

— Прости, мелкий. Тебе ещё рано.

— Не такой уж я и мелкий! — спорю я, чувствуя, что это самое обидное оскорбление на свете. — Я уже в средней школе, Алина! Ну правда, я справлюсь. И не выдам родителям, если ты будешь пить.

Она бросает на меня косой взгляд. Её ресницы густо накрашены тушью, отчего она похожа на дикую кошку.

— Ты думаешь, маму и папу волнует, курю я или пью?

Я хмурюсь: — А что их тогда вообще волнует?

Она нажимает на распылитель флакона, и даже во сне я чувствую этот приторный цветочный аромат.

— Наследие, — бросает она просто. — Только оно. Репутация семьи — это всё, что у них есть. Поверь мне, Даня, однажды ты это поймёшь.

Она ерошит мои волосы и направляется к двери, ведущей на балкон её комнаты. Шум моря врывается в помещение вместе с запахом соли и влажным воздухом. Алина машет мне через плечо и исчезает за перилами. Я бегу за ней на балкон, высматривая её на пляже, где её встречает какая-то тень. Я не вижу их лиц, но вижу, как они целуются, прежде чем, взявшись за руки, скрыться в темноте береговой линии.

Я подставляю лицо под тугие струи душа, пытаясь заглушить эти образы. Ну пляж, ну двое подростков сбежали на свидание — подумаешь? Кому какое дело? Моему отцу. Вот кому.

Та ночь, когда Алина ушла, стала началом конца. Она превратилась в главный «скелет в шкафу» нашей семьи, в наш самый большой позор. Именно поэтому у меня нет другого выбора, кроме как быть идеальным. Быть лучшим. Теперь всё на мне. Я единственный, кто остался, чтобы нести этот грёбаный груз семейного наследия. Мне больше не с кем разделить эту ношу. Больше нет.

Я яростно тру волосы руками и тянусь за гелем для душа, выдавливая его в дрожащую ладонь. Суть проста: давление идеальности — это неподъемная тяжесть. Иногда я просыпаюсь от этого сна, а иногда — от ощущения, что я просто задыхаюсь. Грудь сдавливает так, что невозможно сделать даже крохотный вдох.

Не поймите меня неправильно. Я справлюсь. Я знаю это. Меня для этого растили, меня к этому готовили, но любая осечка… любая ошибка — и всё рухнет. Бывают ночи, когда я лежу в постели и составляю бесконечные списки того, что может пойти не так. Быть безупречным — это как пытаться вдеть нитку в игольное ушко, когда сама иголка спрятана в стоге сена размером с Китай.

Если бы отец узнал о вчерашнем… От одной этой мысли мой позвоночник становится жёстким, как арматура. И в то же время я задаюсь вопросом: может, именно поэтому я это сделал? Неужели я ломаюсь под этим давлением? Мне просто нужна была разрядка?

Мой разум раз за разом прокручивает сцену: Есения, прижатая к шкафчикам, этот мимолётный проблеск страха в её глазах, когда она наконец поняла, что я могу быть опасным. По-настоящему пугающим. И тот пьянящий восторг власти, который я ощутил в этот момент. Она сопротивлялась дольше, чем я ожидал. Она держалась — и физически, и морально, отвечая на мою силу, на мою язвительность, на каждый мой укус. Пока я не оступился. Пока не сдался. Пока не поддался импульсу заявить на неё свои права. Победить единственным доступным мне способом — силой.

Вот только она не впала в истерику, не запаниковала и не разрыдалась. Тот тихий всхлип в мои губы не имел ничего общего со страхом. Ей это чертовски понравилось.

Тело предательски отзывается на это воспоминание. Я упираюсь предплечьем в холодный кафель и выдыхаю сквозь зубы. Кажется, я в перманентном состоянии возбуждения с тех пор, как вылетел из раздевалки вчера вечером. Стоит только вспомнить изгибы её тела или вкус её языка.

Да что со мной не так? А, ну да. Мне девятнадцать. Гормоны зашкаливают. Я взвинчен до предела. Совершенно, раздражающе нормален. И вообще, в конце концов, грудь есть грудь.

По крайней мере, именно так я пытаюсь себя убедить, когда моя рука начинает медленные, уверенные движения. Какая разница, кому она принадлежит? Например, можно подумать о Регине. Милая, фигуристая, всегда готовая угодить Регина. Регина с её идеальными блондинистыми волосами, отцом-сенатор и готовностью сделать для меня что угодно. Она не спорит. Она не огрызается. Она не…

Чёрт. Чёрт. Чёёёёрт. Есения, мать её, Адамова. Вот кому принадлежит это тело в моих мыслях. Чудачке, изгою, стукачке. Но при этом — мой разум услужливо подсовывает картинки — красивой, сильной и чертовски упрямой.

Дыхание перехватывает. Я так устал постоянно сдерживаться, всегда быть под контролем, всегда держать лицо. Я добавляю мыла и ускоряю темп, представляя себе совсем другую руку. Представляю девчонку в купальнике, её поджарое, сильное и одновременно мягкое тело. Воображаю, как эти горячие губы скользят по моей шее, вниз по груди. Я слишком живо помню, как её пальцы касались моего пресса, и мои движения становятся резче, быстрее. Я подаюсь вперёд, вжимаясь в пустоту, просто гадая, что было бы, если бы её руки опустились ниже. Если бы она сжала меня своей горячей ладонью, двигаясь в такт моим гребкам, пока её язык исследует мой рот.

Прижавшись лбом к руке, я глухо рычу и кончаю так сильно, что тело пробивает дрожь. Я хватаю ртом воздух, пока мой позор стекает по белой плитке.

Может, в этом всё и дело. Может, это был просто обряд экзорцизма? Способ выплеснуть эти неуместные, застоявшиеся гормоны, весь стресс и эмоции, что накопились за ночь. Наверняка так и есть.

Я выключаю воду, чувствуя наконец странное опустошение. Я говорю себе, что всё кончено. Инцидент исчерпан. Я больше ни секунды не буду думать о Есении «Странной» Адамовой. Я обязан об этом забыть. И ей лучше тоже об этом забыть. Если нет, мне придётся сделать так, чтобы она горько об этом пожалела.