Глава 22. Егор

Вечером, когда Лиза уснула, я сидел на веранде один и думал, что Вера каким-то непостижимым образом делает мой дом больше.

Не в смысле стен.

В смысле воздуха.

После шарлотки у нас пахло яблоками и корицей. На столе лежал рисунок, где я был почему-то с зелёными глазами — Лиза вечно подкрашивала меня лучше, чем есть. Рядом стояла чашка Веры, которую она забыла. И от одной этой чашки было ощущение присутствия, как будто она не ушла, а просто вышла в сад.

Я взял чашку в руки, усмехнулся сам себе и подумал: всё, Савельев, допрыгался. Уже в посуде ищешь романтику.

Но если честно — да.

Искал.

На следующий день мне пришлось ехать в районный центр по делам, и я вернулся только к вечеру. Усталый, злой, с бумажками, от которых хотелось сжечь весь документооборот страны.

У ворот меня встретила Лиза:

— Пап! А тётя Вера приходила и оставила тебе банку с огурцами!

Вот на этом месте, кажется, всё официально стало совсем серьёзно.

Потому что женщина может поцеловать мужчину и ещё ничего ему не обещать.

Но если она приносит ему банку огурцов, тут уже речь о чувствах и почти о гражданской позиции.

— С огурцами? — переспросил я.

— И записку.

Записка лежала на кухонном столе.

Короткая.

«Ты сегодня хмурый с утра был. Ешь с картошкой и не ворчи. В.»

Я перечитал её три раза.

Потом сел.

И совершенно по-мужски, как дурак, сидел и улыбался в банку.

Она замечает.

Она думает обо мне днём.

Она приносит еду так, будто это естественно.

И, кажется, именно в таких простых вещах взрослый мужчина пропадает окончательно.

Тем же вечером я пошёл к ней.

Открыла она не сразу.

Видимо, была в саду.

Вышла с корзиной смородины, с прядями волос, выбившимися у висков, и с выражением лица, которое стало сразу светлее, как только она увидела меня.

— Пришёл за добавкой? — спросила она.

— Пришёл спросить, не слишком ли это серьёзный шаг — огурцы.

Она рассмеялась.

Поставила корзину на лавку.

— А что, испугался?

— Да. Участкового ещё никто так стремительно не окольцовывал.

— Ну извини. У меня огуречный темперамент.

Я подошёл ближе.

— Вера.

Она замолчала.

— Спасибо.

— За что? За огурцы?

— За то, что ты есть.

После таких слов женщины обычно либо тают, либо пытаются отшутиться. Вера была настоящей — поэтому сделала и то и другое сразу.

Глаза у неё смягчились.

А губы дрогнули в улыбке.

— Егор, ты когда так говоришь, у меня потом весь вечер сердце ведёт себя как подросток на дискотеке.

— У меня тоже, — признался я.

Она опустила взгляд.

Потом снова подняла.

И вот этот момент — тёплый, чуть смущённый, живой — был, пожалуй, даже интимнее многих объятий.