Глава 10. Егор

После того ужина я понял одну неприятную для взрослого рассудительного мужчины вещь: ждать следующей встречи мне будет тяжело.

Не потому что между нами уже случилось что-то большое.

Как раз нет.

Всё было очень аккуратно. Почти целомудренно, если не считать взглядов, от которых у меня потом полночи не получалось заснуть.

Но этого оказалось достаточно.

Вера вошла в мой дом так естественно, будто давно тут была. Не суетилась, не строила из себя «идеальную женщину», не кокетничала специально с Лизой и не пыталась понравиться. Просто была собой — тёплая, живая, внимательная. Помогла убрать со стола, смеялась с дочерью, смотрела на меня так, что я впервые за долгое время почувствовал не просто интерес к женщине, а желание пустить её в жизнь по-настоящему.

А с этим у меня был опыт.

И не только хороший.

Не в том смысле, что Марина была ошибкой.

Нет.

Марина была моей любовью, моей семьёй, матерью Лизы.

Но после потери любой следующий шаг кажется почти изменой привычному порядку памяти.

Я знал, что это неправильно.

Что живые не обязаны хоронить себя рядом с умершими.

Но знание и внутреннее разрешение — две большие разницы.

Утром я встретил бабу Дусю у магазина.

Она посмотрела на меня как человек, который уже составил мнение, осталось только озвучить.

— Егор, — сказала она, — женщина хорошая.

— Какая именно? — на всякий случай уточнил я.

— Не придуривайся. Зинина племянница. Глаза у неё добрые. И руки правильные.

— Это как — правильные?

— Такие, которыми и ребёнка обнимут, и тесто замесят, и по морде дадут, если заслужил.

Я невольно усмехнулся.

На Веру действительно было похоже.

— А вам что за дело? — спросил я.

— Мне? Никакого, — оскорбилась баба Дуся. — Я просто наблюдательная.

И ушла, оставив ощущение, что вся деревня уже смотрит на нас как на сериал.

Днём был объезд, бумажки, разговор с двумя подростками, которые решили покататься на мотоцикле без прав и без мозгов, потом вызов к Фёдору Ильичу, который «точно видел ночью человека у сарая», а по итогу оказалось — собственную тень.

К вечеру я устал так, что разговаривать ни с кем не хотелось.

Но ноги почему-то сами привели меня к дому Веры.

У калитки я остановился.

Постоял.

Понял, что если сейчас не зайду, буду потом злиться на себя до утра.

И вошёл.

Она сидела во дворе на низкой скамейке и чистила яблоки. В длинной домашней юбке, простой футболке, с собранными волосами и таким спокойным лицом, что я с порога почувствовал — вот оно.

Домашность.

Не чужая.

Та, в которую хочется войти.

Она подняла голову и улыбнулась.

Не широко.

Тихо.

Но у меня от этой улыбки разом ушла половина усталости.

— Я так и думала, что вы придёте, — сказала она.

— Почему?

— Потому что у меня яблоки, нож и свободная скамейка. Для некоторых мужчин это непреодолимый соблазн.

— А если я просто соскучился?

Она чуть замедлилась, тонкая кожура яблока сорвалась лентой.

— Тогда это уже серьёзнее, — мягко ответила она.

Я сел рядом.

Не вплотную.

Оставив расстояние, которого хватало на приличия и не хватало на равнодушие.

— Соскучился, — сказал я честно.

Она не посмотрела на меня сразу.

Продолжала чистить яблоко.

Только кончики пальцев чуть дрогнули.

— Быстро вы, Егор, — сказала тихо. — Мы знакомы-то всего ничего.

— А вы считаете по дням?

— Я считаю по степени опасности.

— И каков результат?

Теперь она всё же повернулась.

— Высокий.

Мне надо было, наверное, пошутить.

Сгладить.

Но не захотелось.

— У меня тоже, — сказал я.

Она медленно выдохнула.

Во дворе было тихо. Где-то за улицей лаяла собака. С деревьев падали поздние яблоки. Из дома доносилось недовольное мурчание Фунтика, которому, видимо, мешали жить.

И в этой обычной деревенской тишине между нами вдруг стало так много несказанного, что воздух будто сделался плотнее.

— Егор, — сказала она наконец, — а вы умеете не спешить?

— Умею.

— Это хорошо.

— Почему?

Она опустила глаза на яблоко.

— Потому что я не хочу, чтобы из меня сделали летний эпизод. Я уже выросла из этого возраста.

Я посмотрел на её руки.

На тонкий след от ножа на большом пальце.

На то, как она старается говорить ровно.

— Я тоже, — ответил я.

Она кивнула. Медленно. Словно где-то внутри ставила галочку напротив важного пункта.

И тогда я рискнул.

Протянул руку.

Не к лицу, не к волосам.

Просто накрыл её пальцы своей ладонью.

Тёплые.

Живые.

Замершие под моей рукой.

Она не отняла их.

И это был, пожалуй, самый честный наш момент за всё время.