Глава 3

Ехали быстро, но Сонечке внезапно стало плохо. Таблетка от укачивания не помогла: дочку затошнило и вырвало. Хорошо еще, из кабины Катя успела ее быстро вытащить, иначе скандала за испорченный салон избежать бы не удалось. Она решила погулять с дочкой хотя бы полчаса.

— Разрешите, пожалуйста, а то мы не доедем, — дрожащим от расстройства голосом попросила она шофера.

— Нет проблем, пятьсот! — протянул наглец руку.

Катя отдала деньги.

— Долго еще ехать? — спросила хмуро. Внутри клокотало от ярости. «Вот такие скоты в войну своих предавали», — подумала она и с силой стиснула кулаки.

— Не очень, — весело ответил таксист. — Тридцать километров до райцентра Дубское, а там свернем с трассы вправо и в гору семь километров до Порецкого. Через час будем на месте!

Сердце Кати болезненно сжалось. Она умыла Сонечку, переодела и напоила водой. На свежем воздухе дочке стало легче. «Господи, помоги!» — прошептала она.

Измученная, Катя плохо разглядела Дубское. Запомнились многоэтажные кирпичные дома вдоль дороги, магазины с яркими вывесками, рекламные щиты, обилие зелени.

Посреди райцентра дорога свернула вправо. По небольшому мосту проехали мелкую речку с заросшими камышом берегами. Дорога пошла в гору, машина набирала скорость. По обе стороны в сиреневатой дымке стоял сосновый лес.

«Еще немного, еще чуть-чуть…» — слова из известной песни навязчиво крутились в сознании. Наконец въехали в Порецкое.

Машина притормозила у сельского магазина вблизи от автобусной остановки.

— Куда дальше? — обернулся таксист.

Катя вылезла из кабины, огляделась. Погода менялась. Небо заволокло тучами, легкий игривый утренний ветерок стих. Она вытащила из сумки смартфон и провела пальцем по экрану. Высветилось время — тринадцать часов тридцать минут. Три часа пути показались вечностью. Навалилась усталость.

Катя вынула из кошелька бумажку с адресом и направилась к пожилым женщинам, что-то бурно обсуждавшим около двери в магазин.

— Здравствуйте! Не подскажете, как проехать на улицу, — она заглянула в листочек, — Лесной тупик?

— А кого тебе там?

Катя вновь уткнулась в бумажку:

— Мне нужен дом Рябининой Клавдии Дмитриевны.

— Ты дачница, что ли? — смягчилась одна из женщин. — Сворачивайте направо, на развилке еще раз направо и едете до леса. Белый кирпичный дом. Ну, увидите! — помолчав, она со вздохом добавила. — Рано Клавдия умерла, пожить бы еще надо.

Потеряв к Кате интерес, женщины продолжили разговор.

Дом нашли быстро. Он оказался предпоследним в левом ряду. Водитель заглушил мотор, но выходить из машины не торопился.

— Разгружать сама будешь, красавица? — парень игриво подмигнул.

— Сколько? — безразлично подняла глаза Катя.

— Договоримся, — проворчал вымогатель. — Дочь только отведи подальше от дороги, пусть на траве пока посидит.

Катя прихватила из кабины старый детский плед, усадила на него Сонечку и вручила ей куклу Машу. Шофер лениво перенес на обочину вещи.

— Дальше сама как-нибудь справишься, — он поправил съехавшие с толстого живота широкие штаны на резинке и кивнул на кабину. — Пойдем, отдашь деньги, и я поеду!

Она устало забралась на заднее сиденье, где лежала сумка с деньгами и документами.

Вдруг дверь кабины за ее спиной резко захлопнулась. Водитель ужом за доли секунды оказался рядом. Потные неожиданно сильные руки жадно заскользили по тонкой спине. Вжикнула молния брюк, каким-то неуловимым движением парень ловко сдернул их вниз, потом рванул застежку легкой хлопковой рубашки. Клепки с треском мгновенно расстегнулись.

От неожиданности Катя впала в ступор, задыхаясь под тяжестью мужского тела.

— Отпусти, слышишь, сволочь, гад, урод! — она в бессильной ярости мотала головой из стороны в сторону.

— Ух ты, какая вкусненькая! — слюнявя ей грудь мокрыми губами, приговаривал шофер. — Я сразу просек, что мужика-то давно у тебя не было. Ничего, это мы сейчас поправим!

Толстые липкие пальцы уткнулись ей в живот и поползли вниз. Она отчаянно застонала.

Парень сильно прижал ей одну руку к спинке сиденья, вторую подогнул вбок под поясницу и приподнял ее бедра. В последний момент Катя рванула руку из-под поясницы и со всей силы вонзила ногти в жирную шею. От неожиданности водитель заорал.

В лицо Кате дурно пахнуло дешевыми сигаретами, луком и нелечеными зубами. От омерзения и перенесенного ужаса ее вырвало, и это спасло ее от окончательного унижения.

— Ах ты дрянь! Сучка безмозглая! Всего меня облевала и обивку изгадила, — щеку Кати обожгла увесистая оплеуха. Таксист, смачно матерясь, со злостью пнул ее в бок и перелез на водительское место. На его шее проступили три ярко-алых полосы с темными бусинками крови.

Шофер вытер потное лицо замызганным полотенцем, поправил футболку и зло прошипел:

— Деньги за проезд давай! Да пятихатку за разгрузку не забудь. Вали отсюда, шалава!

Она отсчитала деньги и бросила на сиденье. Со всей силы хлопнула дверцей и неторопливой походкой направилась к дочке. С трудом сдерживала рвущиеся из груди рыдания. «Все позади, позади», — успокаивающе, тонкой струной скрипки звучало в ее душе.

Сонечка играла с котенком. Позабытая кукла Маша валялась на траве около пледа.

— Мама, мамочка! Гляди, какая киска! — дочка захлебывалась от восторга.

Катя тяжело опустилась рядом. Равнодушно огляделась вокруг.

Улица по-прежнему выглядела пустынной. Дома раскинулись вольготно на довольно приличном расстоянии друг от друга. Они казались необитаемыми, некоторые вообще стояли с заколоченными окнами. «Куда все исчезли? Неужели в этом конце улицы никто не живет?» — ей сделалось не по себе.

— Я назвала котеночка Шарик! Посмотри, какой хорошенький! — Сонечка протянула котенка.

Котенок, или, скорее, кошачий подросток, и впрямь оказался хорош: круглый, с плотной однотонной рыжей шерстью и любознательными немного испуганными желтыми глазами.

— Давай взгляну на твоего Шарика! — Катя осторожно взяла котенка на руки. «Зверь» оказался женского пола и явно домашним: ушки чистые, глазки без гноя. — На, возьми назад! Только это не Шарик, а скорее Шерри. Потому что девочка!

Котенок прижался к Сонечке и обиженно замурлыкал.

— Посиди еще немного, поиграй с Шерри! Я перетащу сумки поближе к дому. — Катя показала рукой. — Вон к тому, белому. Видишь? А потом умоемся, и я тебя покормлю.

— Мы будем здесь жить? В этом доме? — удивленно спросила дочка.

Катя посмотрела на сиротливо белевший в отдалении дом с тусклыми, уставшими от долгого ожидания хозяев стеклами окон.

И твердо ответила:

— Да, мы будем жить здесь.

Потом устало потерла лицо, оправила мятую одежду и направилась к обочине дороги. Через несколько минут она, пыхтя от натуги, тащила первый баул к дому.

* * *

Спустя час все было закончено. У обочины осталась только детская кровать.

Катя подошла к осевшей, плотно прикрытой калитке, для верности прикрученной кольцом из провода к опоре ограды, и с трудом приоткрыла ее. Впопыхах она не заметила остро торчавший конец провода и больно расцарапала кожу запястья. Царапина багрово вздулась и засочилась кровью. От досады со злостью пнула калитку и наконец вошла во двор.

За домом явно присматривали. Траву во дворе кто-то выкосил. На двери кособокого тесового коридорчика висел новый наборный замок. Катя подергала за ручку двери. К сожалению, в дом пока не войти! Старый ключ от дома, врученный мамой вместе с документами, к новому замку не подойдет. Катя окинула взглядом двор. Лавочки ни во дворе, ни возле входа в дом не наблюдалось.

«Ладно. Отдохнем пока на скамейке возле калитки. Заодно с Сонечкой перекусим, — решила она. — А потом придумаю, как попасть в дом». Трясущимися от физического напряжения и голода руками, она распотрошила сухой паек, заботливо приготовленный мамой.

На кособокой, но широкой и еще крепкой скамейке расстелила бумажные полотенца, выставила баночки с мясным пюре для детского питания, сделала несколько бутербродов со вчерашним хлебом, вскрыла упаковку с печеньем и добавила две бутылочки с детской водой. Пить воду из колонки не решилась.

Шерри терлась о ноги и яростно просила угощения. Все в молчании сосредоточились на еде. Слышался только хруст печенья и довольное урчание котенка.

После перекуса Катя, расстелив плед, усадила дочку на скамейке, прикрыла ветровкой и покрепче прижала к себе. Измученная Сонечка задремала. Шерри спряталась под скамейку и затихла.

* * *

Катя сидела и смотрела на пробивавшееся сквозь тучи, клонившееся к закату солнце и ни о чем не думала. В голове разрасталась пустота. Хотелось уснуть крепко-крепко. И не просыпаться. Никогда!

Вдруг где-то рядом неожиданно проголосил петух. Она вздрогнула. Присутствие жизни взбодрило ее лучше, чем чашка крепкого горячего кофе. Уснуть навсегда вдруг резко расхотелось.

«И вообще, — протестующее дернулось сознание, — это трусость, а не выход». Перед мысленным взором нарисовалось злое самоуверенное лицо отчима.

Катя свободной рукой сложила кукиш и вскинула перед собой: «Фиг вот тебе, козел! Не вернусь ни за что, не дождешься!»

Внезапно она похолодела: «Мама ждет звонка. Как я могла забыть!». Стараясь не разбудить дремавшую Сонечку, достала смартфон. В углу экрана предательски высвечивалась тонюсенькая полоска зарядки.

У Кати сжалось сердце: «Что делать? Бежать по селу и просить кого-то поставить телефон на зарядку? Начнутся расспросы, любопытные взгляды. К объяснениям она не готова, не до объяснений ей!»

Вдруг ее озарило: «Вот бестолковая! Не в обморок быстрее падать надо, а учиться соображать! Эсэмэску отправлю, уж на это точно остатка зарядки хватит».

Через минуту скупое сообщение улетело. Телеграфным стилем она сообщила, что доехали нормально, о подробностях позвонит завтра. Катя облегченно вздохнула — как гора с плеч!

День катился к вечеру. С леса веяло острым ароматом отцветавшей черемухи и влажной прохладой.

«Что же, пойду на разведку, — Катя решительно встала. — Не смогу попасть в дом, попрошусь к кому-нибудь на ночлег».

Воспоминание о деньгах «свекрови» придавало уверенности.

Она сноровисто открыла баул с теплыми вещами. Разбудила и тепло одела Сонечку. Потом переоделась сама в теплый флисовый брючный комплект, а дорожные брюки и рубашку плотно свернула и спрятала под скамейкой. Сходила с дочкой под кустик и строго запретила ей отлучаться от скамейки:

— Смотри, отсюда никуда! Это тебе не песочница у нас на детской площадке!

Дочка росла послушным ребенком, и Катя скрепя сердце решилась оставить ее на несколько минут одну, без присмотра.

Катя вновь вошла во двор.

Дом из белого силикатного кирпича, когда-то любовно оштукатуренный и побеленный, без хозяйского догляда выглядел грустным и неприкаянным. Побелка неопрятно посерела от времени, стены прорезали молнии трещин с вываливающейся местами штукатуркой.

Она внимательным взглядом окинула дом — что-то зацепило сознание, но ускользнуло. Пригляделась пристальнее. Вот оно! Радостное озарение нахлынуло теплой волной. По периметру здания плотно прилегала труба, одним концом проникая внутрь, а другим по опорам уходила через огороды к соседнему дому. Опоры и трубы, выкрашенные тусклой зеленой краской, плохо проглядывались среди листвы.

«Газ!!! Мама ведь говорила! Слава Богу, хоть газ здесь есть!!! — облегченно подумала Катя. — Нагреем воды, намоемся, чаю попьем и спать, спать! Остальное завтра!» — радостные мысли закружили в уставшей голове.

Воодушевленная, она решила посмотреть, что за домом. Пересекла плотно заросшее одуванчиками и островками молодой крапивы пространство и уткнулась в крепкий из широких потемневших досок сарай, крытый заросшим лишайником шифером. За сарай вела еле угадываемая в траве тропка.

«Ладно, гляну, что там и быстро назад, Сонечка ждет», — тревожно опомнилась от своих изысканий Катя.

За сараем когда-то сажали огород. Обширный участок, огороженный с трех сторон провисшей ржавой сеткой-рабицей на покосившихся столбах, пестрел одуванчиками среди зарослей поднимающейся молодой травы. Катя развернулась и вихрем побежала назад.

Нога вдруг зацепилась за какую-то невидимую железяку, и Катя растянулась во весь рост. Руки утонули в молодой крапиве, помутилось в глазах от жгучей боли. Она громко использовала весь запас матерных слов, которые когда-либо слышала, но до сего дня не пользовалась. Как-то причины не было! «Все когда-то случается впервые, вот уже и матерюсь!» — философски размышляла Катя, с ужасом разглядывая руки, на которых «распускались» волдыри крапивных ожогов.

Она дошла до калитки и остановилась как вкопанная. От скамейки доносился резкий женский голос. Сонечка с кем-то разговаривала. Катя прислушалась.

— Бабушка, смотрите, это Шерри. Мама сказала, что этот котенок — девочка. Правда, хорошенькая?! — Сонечка вопросительно посмотрела на полноватую старую женщину в застиранном синем шерстяном спортивном костюме и темной безрукавке поверх. На голове старухи пламенел красный платок с огуречным орнаментом, на ногах чернели резиновые калоши.

Старая женщина усмехнулась:

— Муська это моя! Ее мать притащила в конце зимы. Оставила я Муську-то, порода уж больно хороша — мышей и крыс дочиста изводят.

Сонечка растерянно хлопала глазенками.

— А ты, деточка, здесь одна? — в голосе старухи слышалось подозрение.

— Мама сейчас придет! Она дом пошла смотреть. Мы будем теперь здесь жить, — бесхитростно выбалтывала семейные секреты дочка.

— Вот те раз! — ошеломленно протянула старая женщина. — Ну, посмотрим, что за мамка у тебя, — и решительно направилась к калитке.

Катя оцепенела, от волнения жарко загорелось лицо.

— Здравствуйте, извините… — забубнила она, лихорадочно подбирая слова для объяснения.

Старая женщина молча кивнула, разглядывая Катю выцветшими глазами.

Вдруг в ее лице что-то неуловимо изменилось, и она что есть силы распахнула калитку.

— Паспорт давай сюда! — скрипучим голосом скомандовала старуха.

— А зачем? — испуганно вскинулась Катя.

— Давай, а то участковому позвоню! Ишь, шныряешь на ночь глядя, да еще с дитем. Кто знает, что у тебя на уме?!

Катя трясущимися руками протянула паспорт.

— Так значит, — старая женщина подслеповато уткнулась в документ, — Рябинина Екатерина Юрьевна…

Дальше произошло то, чего Катя никак не ожидала. Цепляясь за сетку ограждения, старая женщина с трудом дошла до скамейки и забилась в глухих безмолвных рыданиях.

— Что с вами, бабушка? Плохо вам? — она до смерти перепугалась. Протянула старухе бутылочку с остатками детской воды. — Как зовут вас? А то как-то неудобно…

Старая женщина молчала. Она отхлебнула несколько раз из бутылочки и судорожно вздохнула. Потом обтерла губы и лицо концом головного платка и, глядя на Катю беспокойным взглядом, заговорила:

— Любовь Павловна меня кличут. А для тебя я — баба Люба. Господи, я как увидела тебя поближе, сердце так и ворохнулось. Глаза-то, глаза — с Юркиными один в один! Я такого раскраса темно-синего, блескучего ни у кого больше не видела. Только у Юрки, отца твоего, да у тебя еще! — От волнения лицо и шея бабы Любы покрылись красными пятнами, на лбу выступила испарина. Немного помолчав, она продолжила: — Дом-то этот Клавдии, тетки Юркиной, соседки моей, подружки задушевной. Одиноко Клавдия жила, замуж не выходила. Юрку она очень любила, да вот только разбился он… Она тебе дом-то и отписала… Людмила, мама твоя, приезжала, когда Клавдия документы оформляла. Давно это было.

Старая женщина в очередной раз вздохнула.

Сумерки сгущались, от земли потянуло холодной сыростью. Сонечка сидела на скамейке и ласково что-то шептала котенку на ушко, но чувствовалось, что она устала.

Катя решилась.

— Баба Люба, пожалуйста, откройте нам дом. Надо занести вещи. Да, и койку нужно принести с дороги! — внезапно вспомнила она. — Вы поможете мне принести ее?

Старая женщина смотрела на нее странным взглядом.

— Сонечке спать пора! Сейчас мы с ней чайник вскипятим, я кашу ей в коробке готовую захватила, — тараторила Катя. — А уж утром…

Баба Люба тяжело поднялась со скамьи.

— Дом я вам открою, не переживай. А дальше что? — пожилая женщина пожевала сухими губами и продолжила. — Там несколько лет никто не жил. Газ и свет отключили, да и в избе не мыто, не убрано. Что ты там делать с дитем сейчас собралась?

— А вода-то есть в доме?

— Только в колонке у соседнего дома. На нашей улице в домах воды ни у кого нет.

Такого Катя не ждала!