Глава 14

На улице снова зарядил дождь. Небо потемнело, заслонив только что беззаботно сиявшее солнце. Делать было решительно нечего, и я, радуясь возможности остаться наедине с собой, схватила первую попавшуюся с полки книгу и улеглась читать. Но не успела я прочитать и пары страниц, как случилась новая напасть — зазвонил телефон. Вздохнув, я скорчила рожицу в зеркале и после пятого гудка, поняв, что мама так просто не сдастся, взяла-таки трубку.

— Доча, до-о-очь, — закричала она, пытаясь, видимо, перекричать шумевшее на заднем фоне нечто.

— Да, мам. Не кричи, пожалуйста! Я тебя хорошо слышу.

— Что? Женя-я, Же-ень, не слышу, говори погромче, а то там Вася ковер пылесосит.

— Мама, я не могу громче, я на работе.

— Что? Женя, что ты говоришь? Ничего не слышу. Говори погромче, а то там дядя Вася ковер пылесосит.

— Мам! Вот скажи, обязательно звонить мне именно тогда, когда твоему Васе приспичило уборкой заниматься?!

— Что? Ох, плохо слышно. Женя-я, Же-ень…

— Да вырубите вы свой пылесос! — заорала я, не выдержав этой пытки, и в сердцах бросила трубку.

Что за день, ей богу?! Надеюсь, мама не сильно обиделась на меня. Нет, ну правда, это невыносимо. Ну почему у нее всегда так?! Ладно, сейчас остыну немного и перезвоню с извинениями. Мама у меня добрая и отходчивая, долго обижаться не умеет. Но позвонить маме мне не дали. Телефон зазвонил вновь, на этот раз на экране высветилось «Ленка». Ленка набрала видео-вызов, я снова вздохнула обреченно, и нажала прием звонка. Изображение на экране замелькало, запрыгало, потом прошла какая-то рябь, и, наконец, успокоилось и остановилась.

— Лен, ты звонишь, чтобы показать мне стену?

Изображение вновь запрыгало и показалось зареванное лицо Ленки.

— Блин, все время забываю камеру переключать, — и тут же без перехода добавила, — прикинь, этот козел все забра-ал…

— Погоди, какой козел, что забрал?

Но Ленка, будто не слыша меня, продолжала материться и подвывать. Спустя минут десять я кое-как поняла суть Ленкиных душевных терзаний. А она была такова: сегодня Ленка, наконец, добралась до своих подарков, которые до этого просто впихнула в необжитую комнату. И каково же было ее удивление, когда вдруг обнаружилось, что все коробки и пакеты самым наглым образом вскрыты, а их содержимое исчезло. В том числе и та ваза, что я подарила подружке на новоселье. Но и это еще не все. Из заветного секретера пропало все золото-бриллианты, а также любимые бабушкины часы, которые передавались из поколения в поколение. Кроме Казановы в доме больше никого не было после застолья. А подарки они вместе с ним оттаскивали после нашего ухода. Чтобы под ногами не мешались. От таких новостей я немного обалдела и как могла, принялась утешать Ленку.

— Но ты, я надеюсь, в полицию-то ходила?

— Да какой там, — махнула Ленка рукой, — я даже имени его не знаю.

— Мда-а…, ты где его вообще откопала?!

— Да он сам пришел. Я подумала вначале, что это чей-то парень, не буду же спрашивать. Потом я напилась и меня уже мало интересовали такие вопросы. Ну а утром вообще глупо было об этом спрашивать. Тем более, что это гад заблевал всю квартиру. Наверняка специально.

— Господи! — воздела она руки к потолку. — За что мне все это?!

Я не нашлась, что ответить. Но горячо принялась убеждать Ленку, что все обязательно наладится и образумится. Та еще немного поплакала, и, наконец, взяла себя в руки. Так что прощалась я с ней вполне уверенная, что подруга-таки пришла в норму и не наделает глупостей.

А отключившись от Ленки, я тут же вспомнила про маму. Когда я почти набрала ее номер, по дому разнесся истошный вопль Христофоровны.

— Убили-и-и!

Я вздохнула, мысленно обругав старушку всеми возможными словами, и, нисколько не торопясь, пошла в ее спальню. Интересно, это Ромка включил ей любимый сериал, или сама научилась? Покой мне только снится в этом доме.

Но, против ожиданий, в комнате бабки не оказалось.

— Сандра Христофоровна, где вы? — крикнула я во всю мощь.

Ответом мне послужила полная тишина. Тут, надо признаться, я немного струхнула, успев за несколько секунд напридумывать себе всякого. А вдруг и правда кого убили? А теперь и Христофоровна стала жертвой преступника?! Я тихонько заскочила в туалет, схватила швабру, какая-никакая, а защита. Заодно прихватила с собой керамическую подставку под ершик, выполненную в виде слоника. Все! Я вооружена и опасна. Бойтесь меня, невидимые кровопийцы. На цыпочках спустилась на первый этаж и… обнаружила Христофоровну без чувств на полу. Из груди у нее торчал нож.

— Батюшки мои, — воскликнула я, и, побросав свое оружие, ринулась к бабке. Склонилась над несчастной жертвой расправы и запричитала. Причитания сменялись ревом и размазыванием соплей по лицу. По-моему, не по бабкиному. Правда что-то мне показалось странным, но что конкретно, я затруднялась определить. Внезапно в голову пришла здравая мысль, нужно ведь что-то делать, нельзя просто так рыдать над старушкой. Она вон бледнеет на глазах, скорую надо, полицию, МЧС, пожарных. Я прикоснулась к бабке, но та не шевелилась. Жизнь уходила из Христофоровны и в какой-то момент мне показалось, что та уже не дышит. В панике я, наконец, побежала за телефоном.

— Алло, скорая… у нас тут у…

Так и не договорив фразу, я завизжала, потому что кто-то опустил мне руку на плечо. Я медленно повернула голову. Прямо передо мной стоял некто в черном плаще, с глубоко надвинутым капюшоном на лицо. Я покосилась на лопату в его руке, пискнула, выронила телефон из рук и…лишилась чувств.

Господи, миленький, сделай, пожалуйста, так, чтобы все это было всего лишь дурным сном. Сделай, пожалуйста, так, чтобы Христофоровна снова была жива и относительно здорова, а я не сошла с ума. Ведь иначе объяснить убийство Христофоровны и появление человека в капюшоне просто невозможно. Я осторожно открыла глаза. Вроде бы я жива, и даже могу двигаться. Стоп. А почему я в своей комнате, и как я тут вообще оказалась? Я точно помню, что разговаривала с диспетчером скорой помощи в холле, когда… когда увидела его… человека в плаще и капюшоне. Или это был не человек? Христофоровна! Я вскочила с кровати и хотела было уже бежать звать на помощь, но тут тихий голос произнес:

— Тсс… лежи, жива твоя бабка.

— Рома? — я с удивлением обнаружила спрятавшегося в кресле внучка. Он спокойно поглядывал на меня, сонно щурясь и позевывая.

— Но… так она жива? В какую больницу ее увезли? Ты спугнул убийцу? — засыпала я его вопросами, но тот лишь отмахнулся.

— Что ей сделается? Чуть не уморила деву юную.

— Так она что, не? — округлила я глаза.

— Евгения Петровна! Ты черт знает сколько работаешь у моей славной бабули, и до сих пор не привыкла к ее закидонам? Сандра, насмотревшись своих глупых сериалов, вчера вдруг возомнила себя актрисою. Ну и решила проверить эффект.

— Эффект? — глупо повторила я.

— Именно. Вчера она сердечный приступ изображала. Вполне, надо сказать натурально. А сегодня, когда я в… кхм… огород пошел, решила сымитировать свое убийство. Только вот не рассчитала, что ты дома. Ты так тихо сидела у себя в комнате, что она подумала, будто ты гулять ушла.

— Так это все был всего лишь спектакль? — недобро сощурилась я. И тут я поняла, что смутило меня в «убиенной» Христофоровне. Кровь! Ее не было совсем, но тогда, увидев мою старушку бездыханной, я не придала этому значения. Ну Сандра, ну ведьма!

— Ну конечно. Ты только бабушку не ругай. Она и так сама не своя, что так все вышло, — хихикнул Ромка.

— А ты значит в огород ходил?

— Угу, — Ромка отвел взгляд, но мне и без этого было ясно куда он ходил.

— Ну вы… ну вообще. Да что блин за дурдом! — не выдержав, заорала я.

Ромка аккуратно поднялся с кресла и бочком-бочком направился к двери, тихонько приговаривая, чтобы я не обижалась на старушку сильно.

Ромка-то ушел, а мне так сильно захотелось плакать, что я, не сдерживая себя, разразилась рыданиями. Горькими, со всхлипами и сморканиями. Всю душу они мне измотали, нервы мои нежные. Мама, Христофоровна, Ромка этот проклятый, Денис. Еще убийство это.

Ну почему? Почему все не может быть как прежде? Второй раз за день я реву белугой. И все из-за чего? Из-за чужих выкрутасов? Да на фиг они мне не уперлись! Домой хочу, на ручки хочу, на море и на луну хочу. Исчезнуть отсюда, скрыться хоть бы на недельку, хотя неделькой мои нервы вряд ли выйдет излечить. На две, а еще лучше на месяц. И чтоб ни одной живой души рядом, только я, книга и тишина.

Поплакав так с полчаса, я еще столько же стояла под душем, смывая с себя обиду и злость. Решено, теперь пускай хоть кол на голове тешат, мне будет все по барабану. Могут вешаться, топиться, сто раз звать на помощь — ни с места не сдвинусь. Мое дело маленькое — кушать подано и извольте жрать. Прибраться, постирать, купить, отвезти — вот и все. Свои семейные дела сами пусть решают, а меня не трогают.

Наскоро одевшись, выскочила на кухню, где по-быстрому сварганила обед. Через дверь спальни сообщила Христофоровне, что стол накрыла в столовой, и чтобы ждали меня не раньше ужина — ушла за продуктами.

В планах моих сегодня посетить деревенскую школу, и поговорить с директором. Пока шла в деревню, запоздало поняла, школа-то летом вряд ли работает, а значит ту, кого я ищу, следует искать дома.

Тетка Катя, задумчиво, впрочем, как и всегда, курила на крылечке, полуприкрыв глаза. Из окна тихо лилась музыка, что-то из классики. Ужасно не хотелось отвлекать Катерину от релакса, но делать нечего. Я тихонько позвала ее, и она на удивление сразу открыла глаза.

— Женечка, здравствуй милая! Ты ко мне?

— К вам, к вам.

— Ну пойдем в дом, расскажешь, что за напасть тебя привела.

В доме Катерина принялась хлопотать, выставляя на стол всевозможные яства, и нисколько не слушая моих возражений на этот счет.

— Как твое расследование? Есть какие-то зацепки?

Я усмехнулась. Любит Катерина детективы на ночь почитывать, сразу видно. Расследование, зацепки.

— Да что-то как-то… — вздохнула я, и рука сама потянулась за конфеткой, выставленной тут же, в вазочке.

— Ох… Неужто Юрку нашего посадят ни за что ни про что? — на глазах у Катерины появились слезы, и она украдкой смахнула их рукавом.

— Да если бы… если бы мне бы поговорить с деревенскими. Ну хоть вы бы их вразумили, теть Кать.

— И думать нечего, — всплеснула она руками, — тут, Женя, тебя теперь на дух не жалуют. Я уж их и так и сяк увещевала, бесполезно.

— Но что же делать?! — воскликнула я, — мне так нужно с директором школы поговорить, как же быть?!

— С Анной Васильной? Ну она-то женщина умная, думаю, с ней у тебя не должно проблем выйти. А знаешь что? Мы сейчас с тобой перекусим по-быстрому, и сразу к ней двинем. Уж она-то женщина добрая, авось не откажет…

Так мы и поступили. Буквально за пять минут выпили чай с конфетами, и заспешили к директрисе.

Анна Васильевна Жукова — седовласая степенная дама, при виде нас нахмурилась, но без лишних вопросов впустила в дом. Пригласила к столу, но мы вежливо отказались. Тогда Анна Васильевна усадила нас на диван в гостиной, и вопросительно принялась переводить взгляд с меня на тетку Катю. Сама при этом молчала. Я же, в свою очередь, уставилась на Катерину, надеясь, что она первой начнет разговор. Тетка Катя поняла все без слов. Она пригладила седые волосы, расправила складки клетчатого платья, и только потом сказала:

— Анна Васильевна, мы по поводу Инги Молчановой.

— Это я уже поняла, — поджала губы директриса.

— Так вот, эта милая барышня, — Катерина кивком указала на меня, — хотела бы поговорить с вами.

Я закивала, подтверждая ее слова.

— Ну и о чем ты хотела меня спросить, милая барышня? — усмехнулась директриса.

— Женя. Евгения Белоусова. Я работаю у Сандры…

— Христофоровны. Я в курсе. Давай без предисловий. У меня дочка из города должна приехать через час, мне нужно ужин готовить. Итак, деточка. Ты хотела узнать, что за человек была Инга?

— Да, хотелось бы…

— Что ж… Тогда слушай. Не уверена, что тебе понравится то, что я скажу, так как это может порядком подпортить твою версию. И, вероятнее всего, ты будешь удивлена. Так вот… В отличие от многих, я убеждена, что Инга была очень хорошим человеком.

— А как же… — хотела было спросить я, но директриса меня остановила грозным взглядом.

— Не перебивай, пожалуйста. Так вот, Ингу я знаю с детства. С ее, естественно, детства. Да и сложно не знать человека, который мало того, что живет с тобой в одной деревне, да еще и учится в твоей же школе. Когда Инга заканчивала девятый класс, я еще не была директором. Работала учителем. Инга росла очень смышленой девочкой и крайне покладистой. Она не была злой или мстительной. У нее не было гонора, так сказать. Все, что нужно было выполнять она выполняла, все, о чем просили, делала без пререканий. И еще она была очень доброй. Единственным недостатком ее мне казалось эмм… Ну вы понимаете…

— Мальчики?

Анна Васильевна поерзала, и отвела взгляд.

— Да… можно и так сказать. Инга вообще рано стала развиваться. Ну как женщина, если вы понимаете о чем я. Грудь уже в пятом классе расти начала. К девятому она выглядела как вполне себе взрослая девушка. Еще и красивая. В общем за ней все мальчики, и не только мальчики, бегать принялись. А у нее гормоны, и дурь в голове. При всем при том ведь умненькая была. Я с ней уж сколько билась, объясняла, доказывала…

— А мама?

— Ты имеешь в виду ее мать? Знаешь, Ирина хорошая женщина. И девочек своих любит беззаветно. Но она постоянно работает, с утра до ночи буквально. Да и Инга, она ведь маме все в другом свете преподносила. Та и не думала, что девчонка так гуляет.

— Неужели деревенские ей ничего не говорили?

— Может и говорили, конечно, да только та то ли верить не хотела, то ли виду не подавала, что в курсе. Я с ней-то как-то тоже беседовала, она помню, плакала. Говорила все, что с дочкой у них хорошие отношения. Та во всем ей помогает. Не дома же ее запирать?! Эх…

— То есть вы считаете, что врагов у Инги не могло быть?

— Ну почему же? Я такого не говорила. Соперницы — вот среди кого искать надо. Да боюсь, что это непосильная задача, — усмехнулась Анна Васильевна.

— Их там много? — догадалась я.

— Сами же уже знаете, чего спрашивать. Половина деревни в женихах у Инги ходила. Вторая тоже бы, да годы у дедов не те.

— А подруги у нее были?

— Подруги-то? Ну если можно так назвать. В школе были приятельницы. Но они все больше завидовали Инге. А вот одну точно помню. Но она не наша, не духовская. К деду вроде в гости приезжала. Как ее звали-то? Лана вроде. Да, точно. Лана.

— И где ее найти можно?

— Так у деда ее и спроси.

— А кто ее дед?

— Да Дмитрий Никанорович же. В самом конце улицы дом его.

— Спасибо вам, вы очень помогли.

Анна Васильевна махнула рукой, и поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Напоследок, уже возле самой двери, она тронула меня за плечо и тихо произнесла:

— Надеюсь, что ты исправишь свою ошибку с Юрой.

* * *

Тетка Катя удрученно молчала, мне тоже нечего особо было сказать. Возле магазина мы распрощались, и я направилась за покупками. Маринка все еще смотрела насуплено, но уже не так грозно, как в прошлый раз. Я расплачивалась, когда в магазин вбежала бабка Афанасия. Увидев меня, ведьма злобно шикнула и плюнула мне под ноги, едва не попав на кроссовки.

— Эй, ты чего?! Ты ошалела, старая, да?! — заорала Маринка, — да я тебя щас, да ты вообще…ну-ка убирай давай, карга старая!

Афанасия обнажила в улыбке щербатый рот и показала Маринке кукиш. Та, не сдерживая душевного порыва, выпрыгнула из-за прилавка и подскочила к Афанасии. Бабка, нисколько не теряясь, схватила продавщицу за волосы и с невероятной силищей поволокла ее на улицу.

— Батюшки! — заорала я, — вы что ж творите! Люди добрые, разнимите их!

Я выскочила за драчуньями на улицу, где уже начал толпиться народ. Всем хотелось посмотреть на противостояние двух главных забияк деревни. Кто-то уже начал делать ставки, а ушлый дед Митяй методично записывал их в откуда-то взявшийся блокнот.

— Да вы что? Ну помогите же, — крикнула я мужикам.

— Еще чего! А то и нам прилетит. И вообще, не мешай зрелищем наслаждаться. Они сейчас наобнимаются немного и успокоятся. Не впервой.

И действительно, не прошло и пары минут, как две склочные бабы, как ни в чем не бывало, разлепились друг от дружки, и, сказав, на прощание пару матерных слов, разбежались в стороны.

— Дурдом! — прошипела я, и понеслась к крайнему дому на улице.

Завернула я к дому и обомлела. Из-за раскидистого дуба на меня надвигалось нечто.

— А-а-а-а, — заорала я и бросилась со всех ног с пригорка, но объятая ужасом не заметила кочку, споткнулась и покатилась вниз кубарем. Последней мыслью было, кажется, что-то вроде «только не в дурдом».

— Очнулась, дочка? — скрипучий голос отдавался страшным эхом в моей пустой головушке.

Последнее воспоминание — я тороплюсь домой, тут из-за дуба на меня вываливается нечто в белом, очень похожее на привидение. Дальше я видимо споткнулась и тюкнулась своей бестолковой головой о землю.

Я открыла глаза. Надо мной склонился дед Митяй, при этом он безостановочно осенял меня крестным знамением и поливал водой. Не иначе — святой.

— Дед Митяй, ты чего?! И что я тут делаю? И где я вообще? — возмущенно пропищала я, и попыталась приподняться с кровати.

— Дык чего ты, милая. Лежи-лежи. Вон какая шишка на голове, небось сотрясла все мозги-то.

— Да-да, — бормотала я, пытаясь бочком сползти с кровати. Странный он, Митяй этот. Фиг его поймет, что удумал старый моряк. Ведь зачем-то он притащил меня к себе.

— Да лежи ты, глупая. Что я тебе сделаю-то?! Вишь, старый пень-трухлявый веник?! Я домой с магазина возвращался, и узрел, как ты от Гришки-мельника ломанулась, да башкой брякнулась. Я спугнул ирода, да тебя сюда сволок, в чувство значит привести.

— Какой еще Гришка? Не слышала о таком.

— Как какой? Гришка — мельник, привидение духовское.

Что же, выходит не показалось мне? Да быть такого не может. Всем известно, что приведений не существует. Также как домовых, леших и прочей заразы сказочной. Кто-то наверняка придурялся.

— Не веришь мне? — прищурился дед Митяй, — ну послушай тогда историю занятную. А потом и выводы слагай.

"Давным-давно, в конце девятнадцатого века жил в деревне молодой парень Гришка. Был Гришка мельником и жил он на отшибе, там, где сейчас пустырь, а раньше стояла мельница. А у барина Белякова, что в усадьбе жил, дочка подрастала — Дарья. Красавица писаная, но нрава ужасного. Мать ее еще в родах младшей дочери умерла. Отец во второй раз женился, но и вторая жена от неизвестной хвори скончалась спустя год. Больше Беляков не женился, однако девок местных привечал. Отца Дарья и слушать не хотела, творила, что сама желала. И вот однажды увидел Гришка Дарью. Девушка, словно деревенская, голышом в озере, что за усадьбой, купалась. Влюбился парень, и Дарье той в любви признался. Сам-то Гришка хорош собой был, плечист да высок. Дарье парень по нраву пришелся, ответила она на его любовь. Пришли они к батюшке-отцу. Так мол и так, любим друг друга — сил нет. Отец как услышал про то, озверел совсем. Гришку лично батогой бил, Дарью в подвале запер. Целый год сидела несчастная в той узнице. Гришка почернел весь, сам не свой ходил, говорить совсем перестал. Через год уверовал барин, что дочка образумилась, выпустил ее на свет. А та, за то время, что в темнице сидела, ослепла на один глаз совсем. Вторым кое-что видела, да Гришку нигде своего углядеть не смогла. Слегла Дарья, кашель грудной с кровью всю измотали несчастную, сказывался год в подвале сыром, в заточении проведенный. Ничего не осталось от прежде хохотушки своенравной, тень только. Чувствуя, что конец ее близок, испросила Дарья отца позволить попрощаться с любимым. Тот ответил ей, мол, уехал Гришка из деревни. А куда — одному Богу ведомо. Погоревала Дарья, все глаза выплакала. Хоть бы одним глазом любимого увидеть, знать, что в порядке с ним все. Сжалилась над ней служанка одна, рассказала, что перед тем, как Дарью на свет божий выпустили, мельница сгорела дотла, а вместе с ней и Гришка упокоился в остатках золы. Закричала Дарья нечеловеческим голосом. Отца позвала, в смерти любимого обвинила. Не стал слушать барин дочь непутевую, хлопнул дверью дубовой. А через час испустила Дарья дух. Но перед тем прокляла весь род свой. И вот, с тех пор в усадьбе, говорят, дух Дарьи ходит, а по деревне Гришки-мельника душа неупокоенная бродит, народ пугает."

Дед закончил историю и уставился на меня. Я немного подумала, переваривая печальную историю, коих в каждой деревне по штуке, и спросила:

— И что же, сработало проклятье?

— А как же. Отца Дарьи медведь той же зимой задрал. Угораздило дурня на шатуна наткнуться, когда на зайца охотился. Сестра Дарьи сына родила. Тот в революцию убит был, а жена его с дочкой во Францию сбежали. Жена-то там во Франции скончалась, а дочка вернулась в сорок восьмом вроде.

— Это была мать Христофоровны? — догадалАсь я.

— Она самая, — кивнул дед.

Надо же… выходит не врала бабка моя, когда про предков рассказывала. Сейчас-то фамилия у старушки другая, ну оно и верно, это мать ее Белякова была, не отец.

Я поднялась с кровати, поблагодарила Митяя за свое спасение от незнамо чего. Но перед тем, как покинуть гостеприимного деда, все же спросила:

— Дед Митяй, ну неужто ты и правда в Гришкино приведение веришь?

— Тут дочка хоть верь, хоть не верь. А ты сама ж все видала.

Вышла я из дома деда Митяя, прошла вдоль дороги до поворота к усадьбе, и тут только поняла задним числом, что это и был искомый мною дом. Тот, в котором Дмитрий Никанорович должен проживать. Постойте… так ведь Дмитрий это и есть Митя. А по-духовскому Митяй. Я опрометью бросилась назад, несмотря на звон в голове, и принялась стучать в дверь, но мне никто не открывал. Простояла я так минут десять, долбясь как оглашенная.

— Ты чего стучишь? — на дороге появилась полноватая женщина, соседка Митяя.

— Да мне бы Дмитрия Никаноровича увидеть.

— Так опоздала ты, я его только видела. На автобус бежал, опаздывал. Теперь только к завтрашнему жди, небось к внучке умотал.

Ну надо же, какая незадача. Только что был тут и нате вам. И тут же я устыдилась, вон как деда задержала, бежать старику нужно теперь. Придется завтра зайти, раз уж уехал. Но раз к внучке едет, значит знает, где ту искать, а это очень хорошо. Лана эта мне сейчас очень бы помогла.

Потом меня захватили совсем другие мысли. Я прокручивала в голове свою встречу с мельником, и тут вспомнила звуки из подвала в доме Христофоровны. Неужто и правда Дарьина душа бродит? Надо бы с Христофоровной поговорить… хотя… она же просила не соваться. Может именно это она и имела ввиду, когда про подвал говорила? Может это она так дух своей прапрапрабабки от посторонних бережет?

Тьфу. Да не верю я в мистику, в привидения эти. Не ве-рю! И точка. Но внутри, где-то очень глубоко, червячок сомнения тихонько прогрызал свою дырочку.

Дома стояла тишина. Лишь из бабкиной комнаты доносились тихие голоса. То ли сериал смотрит, то ли шоу, коих сейчас полным-полно на любом канале.

— Я пришла, — крикнула я.

Звуки в комнате стихли, послышался скрип двери, и через пару минут на кухню, шаркающей походкой вошла Христофоровна. Я как раз разгружала сумки, раскладывая снедь по полкам холодильника.

— Сейчас переоденусь и за готовку примусь, — сухо сказала я. При этом стараясь особо не смотреть на бабулю.

— Жень, ты ведь сбежишь скоро, да?! Бросишь меня ведь, сердцем чую… ох чую, — завыла Христофоровна.

— А вы выкрутасы свои бросайте, глядишь и заживем, — парировала я спокойно.

— Тебе-то хорошо говорить. Ты вон какая молодая. А у меня и память не та, и нервы, и вообще…

— Что вообще? — заинтересовать я.

— Вообще это вообще, — старушка, видимо, не нашлась, что ответить, а потому лишь спросила, что я буду готовить на ужин.

— Котлеты паровые. С пюре картофельным.

— А огурчики? А помидорчики? — как маленькая заканючила Сандра.

— Ох… в принципе уже можно, наверное, разочек. Так и быть, открою баночку.

Христофоровна радостно всплеснула руками, ну прям дите, получившее подарок, и так посмотрела на меня, что сердце защемило. А ведь и правда, чего я в самом деле на бабулю обижаюсь и злюсь все время? Она ведь иногда и впрямь ведет себя, будто в детство впадает. Так стоит ли на такого человека обижаться?! Вот доктор ей соленья строго-настрого запретил. Раз в месяц говорит только можно пол-огурчика дать. Нельзя чтоб почки отекали. А Христофоровна обожает все, что соленое, острое, копченое. Короче говоря, мучается она на этих котлетах паровых, да делать нечего. Как говорится, жить захочешь-не так раскорячишься.

За окном снова зарядил дождик, я по-быстрому переоделась, и принялась за готовку. Телевизор врубила на полную мощность, под музыку веселее заниматься домашними хлопотами. Оттого и не слышала, как надрывается телефон на столе. Лишь спустя час, когда все было готово, увидела пять пропущенных. И сердце ухнуло вниз. В район пяток.

Не возьму. Не перезвоню. Да что я, в конце-то концов, совсем себя не уважаю?! Вот позвонит если еще, тогда может быть, тогда подумаю. И то вряд ли. Ну как так-то?! Гордо-ость, ты где, ау?

Пока ужинали, вся измаялась. Ромка смотрел настороженно, Христофоровна украдкой, все еще, видимо, стыдясь своих выкрутасов. Но мне было сейчас вовсе не до них и и их взглядов. Хоть волком пусть смотрят, хоть удавом, мне бы с душевной маетой покончить. Сердечные терзания, в конце концов, привели к тому, что я извинилась, и, так и не доев, вышла из-за стола и поднялась к себе в комнату, чтобы хоть немного привести мысли в порядок и успокоиться. Но не успела я дойти до комнаты, как пришло сообщение с всего лишь одним словом. «Прости…» прости, блин?! Нет, ну я понимаю, что у большинства мужчин это в порядке вещей, то пропадать, то объявляться. Но я-то тут при чем? Мне оно на кой ляд нужно? Что это за подростковые пробежки от нашего дома к вашему… мне казалось, что мы вполне серьезные люди, чтобы не заниматься подобной ерундой. По-моему, все вполне очевидно: любить, если любишь, уходить, если нет. И тут меня пронзила очередная догадка: а что, если он женат? Вот так просто… тогда этим можно многое объяснить. И его редкие появления, и резкие исчезания.

И только я подумала об этом, как на телефон пришло новое сообщение: «Я не женат. Нам нужно поговорить. Дай мне шанс.»

Что?! Как? Боже, неужели я так предсказуема?! Не выдержав, засмеялась в голос. Впрочем, смеялась я недолго, так как он позвонил. Ругая себя на чем свет стоит, решила все-таки дать ему еще один шанс. А потом еще полчаса тупо пялилась в телефон, на который пришло новое сообщение: «Ты самая красивая на свете».