Глава 31

Глаза Геры быстро привыкли к полутьме, и в следующий миг она замерла. Перед ней стоял Алексей. Высокий, напряжённый, с лицом, на котором удивление вспыхнуло так же резко, как и у неё самой. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, не веря в то, что видят.

— Гера… какого чёрта ты здесь делаешь? — выдохнул он первым, всё ещё не отпуская её взгляда. — И почему рядом с тобой царевич? Что он вообще делает во дворце? Ему полагалось оставаться на юге.

Гера моргнула, наконец стряхивая с себя первое оцепенение.

— А ты? — спросила она жёстко. — Ты что здесь делаешь? И вообще, как ты меня узнал?

На его лице мелькнула короткая, усталая улыбка, от которой почему-то стало только тревожнее.

— Я бы тебя узнал в любой одежде, в любой толпе, — сказал он тихо. — Я слишком долго за тобой наблюдаю.

Гера уставилась на него так, будто он ударил её чем-то тяжёлым и невидимым. Растерянность вспыхнула и тут же сменилась холодной настороженностью. Она шагнула ближе.

— Покажи запястья.

Алексей нахмурился.

— Что?

— Сейчас же, Лёша. Или я тебя убью прямо здесь.

Он смотрел на неё ещё секунду, пытаясь понять, шутит она или уже дошла до той границы, где шутки перестают существовать. Потом медленно поднял руки и отдёрнул манжеты. Оба запястья были чистыми.

Гера выдохнула так глубоко, что только теперь почувствовала, как всё это время не дышала по-настоящему.

Алексей тут же опустил руки и резко спросил:

— Да объясни ты наконец, что это значит?

Она провела ладонью по лбу, собирая мысли в одно.

— Лёша, среди нас предатели. У кого на запястье знак…

Он закончил за неё сразу, и лицо его изменилось.

— Меч.

Гера замолчала. Алексей отступил на полшага, словно это слово ударило его в грудь сильнее любого признания.

— Ты что-то знаешь? — спросила она.

Он не ответил сразу. Несколько мгновений просто стоял, глядя мимо неё, стараясь прийти в себя. Потом медленно перевёл взгляд обратно.

— У Славинского такая метка, — сказал он глухо.

У Геры сбилось дыхание.

— Что?

— Я видел её один раз. Случайно. Он быстро спрятал руку, но я запомнил.

Она вцепилась пальцами в край стола у стены, чтобы удержать равновесие. В голове резко стало пусто, а потом мысли обрушились сразу все разом.

— Не может быть, — прошептала она. — Митрий… как такое может быть?..

Имя сорвалось само. Она не успела его удержать. Алексей услышал и помрачнел ещё сильнее.

— Я не знаю, насколько глубоко всё это проросло, — сказал он тише, глядя прямо на неё. — И, может быть, это даже к лучшему. Я слишком долго служил тому, что считал порядком. Делал вещи, которые тогда казались необходимыми. Убеждал себя, что без этого всё рассыплется ещё быстрее, что если вовремя промолчать, отступить, не задать лишний вопрос, страна всё-таки устоит. А теперь вижу, как ловко нас вели по кругу и кормили словами, в которые мы сами хотели верить. Я говорю тебе это не затем, чтобы оправдаться. Поздно.

Он приблизился спокойно и остановился так, чтобы между ними не осталось ничего лишнего — ни давления, ни силы, только его открытое, усталое лицо.

— Мне нужно, чтобы ты поняла другое. Я не стану вредить тебе. И если всё действительно дошло до такого, как ты говоришь, я буду рядом. Не с ними. С тобой. До конца.

Гера смотрела на него долго и молча. Полутьма не смягчала его лицо, а только подчёркивала, как сильно оно изменилось. Оно стало жёстче, тяжелее, усталость легла в него так глубоко, что уже не скрывалась ни в голосе, ни в движениях. В нём ещё держался тот Алексей, которого она знала когда-то, но теперь это прошлое было почти задавлено всем, что он успел сделать, стерпеть и понять слишком поздно.

— Тогда слушай. Мы уже не на том месте, где можно колебаться. Николай здесь не случайно. Контур ведут к дворцу. Внизу готовят то, после чего столице может не хватить сил подняться. Если ты и правда выбрал сторону, делай это сейчас.

Он кивнул сразу.

— Я уже выбрал.

За дверью послышались шаги и далёкий всплеск музыки. Бал продолжался. Свет, смех, шелест платьев, звон бокалов. Всё жило своей красивой ложью, пока под полом собиралось что-то тёмное и огромное.

Гера выпрямилась.

— Тогда пойдём. И, Лёша… — она задержала на нём взгляд. — Если ты мне соврал, я сама тебя добью.

На этот раз он усмехнулся без тени веселья.

— Вот это как раз звучит похоже на правду.

Алексей ещё держал ладонь на дверной ручке, когда за портьерой мелькнула тень. Сначала Гера услышала только быстрый шорох ткани и сбившееся дыхание, потом дверь резко распахнулась, впуская полоску золота, музыки и света. На пороге стояла Лидия. Несколько секунд она просто смотрела на них, и за это короткое молчание её лицо успело измениться дважды. Сначала вспыхнуло недоверие, потом оно сразу же обернулось такой ядовитой злостью, что воздух в тесной комнате стал тяжелее.

— Я так и знала, — выдохнула она, и пальцы её вцепились в край двери. — Я знала, что с тобой что-то не так.

Её взгляд скользнул по Гере, по Алексею, по расстоянию между ними, которого сейчас уже почти не осталось, и в глазах Лидии поднялось всё разом. Ревность, унижение, торжество от того, что она наконец-то поймала кого-то на месте.

— Ты, значит, жива, — сказала она Гере с такой ненавистью, что даже шёпот звучал как пощёчина. — Ты всегда всё портишь. Всегда лезешь туда, где без тебя уже можно было бы дышать спокойно.

Гера не двинулась. Она смотрела на Лидию холодно и прямо, чувствуя, как под кожей снова собирается привычная жёсткость. Алексей шагнул вперёд, закрывая половину проёма.

— Лида, выйди и закрой дверь.

Она перевела на него взгляд и коротко, неверяще рассмеялась.

— Выйти, командир? После того как я нахожу тебя в тёмной комнате с ней? Ты правда думаешь, что я сейчас просто выйду?

Алексей побледнел сильнее. Гера увидела это сразу. Он уже понял то, что пока ещё не до конца поняла сама Лидия. Дело давно вышло за пределы ревности и обиженной женской злости. Лидия это тоже почувствовала через секунду. Глаза её сузились, лицо стало жёстче.

— Подожди, — сказала она уже тише. — Это не просто встреча. Вы что-то задумали.

Она шагнула внутрь, быстро захлопнула за собой дверь и повернулась к ним всем телом.

— Так вот почему во дворце появился царевич, — прошипела она. — Вот почему ты дёргаешься весь вечер. Ты притащил её сюда. Она втянула тебя в свой заговор? Совсем с ума сошёл?

— Лида, замолчи, — сказал Алексей.

Но теперь её уже несло. Слова вырывались одно за другим, и каждое било всё точнее.

— Это она. Из-за неё у тебя вечно мутится в голове. Из-за неё ты всё время идёшь против людей, которые сильнее тебя, умнее тебя, нужнее этой стране. Думаешь, она выберет тебя? После того как рядом с ней стоит царевич? После того как вся столица знает, кому её когда-то обещали?

Гера сделала шаг вперёд.

— Ещё слово, и я сама тебя заставлю замолчать.

Лидия повернулась к ней резко, и в глазах её вспыхнуло почти дикое злорадство.

— Да ты уже всё сделала, — бросила она. — Довела его. Вечно появляешься в тот момент, когда всё начинает складываться как надо, и ломаешь. Думаешь, я не вижу, что он за тобой ходит? Думаешь, я не понимаю, почему у него лицо меняется, как только ты входишь? Как он шепчет твоё имя в момент близости!

Алексей дёрнулся, точно его ударили.

— Хватит! Замолчи сейчас же!

Но Лидия уже не слышала. Теперь она смотрела не на Геру. На него.

— Я сейчас же пойду к Славинскому, — сказала она тихо, и это прозвучало страшнее любого крика. — Он должен знать, что ты творишь. Пусть сам посмотрит, как ты здесь прячешься с ней, пока весь дворец стоит на ушах.

При имени Славинского внутри у Геры всё оборвалось холодом. Алексей тоже это услышал, и его лицо изменилось так резко, будто кто-то сорвал с него последнюю защиту. В нём не осталось ни злости, ни раздражения — только тот ледяной страх, который приходит, когда человек понимает: времени больше нет.

— Лида, не надо, — сказал он тихо.

Она отступила к двери.

— Поздно. Я и без того слишком долго притворялась, будто ничего не понимаю.

Её пальцы уже легли на ручку двери. Алексей сорвался с места в один короткий рывок, успел перехватить её за запястье и дёрнул назад. Лидия вскрикнула, ударила его свободной рукой по лицу и снова рванулась к выходу. Гера шагнула к ним, однако остановилась, увидев выражение его лица. В нём больше не осталось растерянности. Только страшная, обнажённая ясность человека, который уже понял, что следующая секунда решит всё.

— Лида, не надо, — сказал он тихо, почти с мольбой.

Она вывернулась, тяжело дыша, и подняла на него взгляд, полный злости, слёз и позднего торжества.

— Пусти. Уже поздно.

Алексей смотрел на неё ещё мгновение, и в этом взгляде Гера впервые увидела не раздражение и не усталость, а подлинную муку. Он знал, что сейчас делает. Знал слишком хорошо. Его ладонь медленно поднялась к лицу Лидии, пальцы коснулись её щеки с такой осторожностью, что она сама на секунду замерла, не поняв, что происходит. Потом он притянул её к себе, крепко, почти бережно, и в этом объятии было что-то настолько прощальное, что Лидия сразу побледнела.

— Лёша… — выдохнула она уже иначе, без прежнего яда. В её голосе впервые прозвучал страх.

Он не ответил. Только опустил голову и коснулся её губ коротким, тихим поцелуем, от которого в комнате стало холоднее, чем от любого крика. Это не было признанием. Это было прощание, и она поняла это в ту же секунду. Глаза её широко раскрылись. Пальцы, только что рвавшиеся к двери, вцепились в его рукав уже не от злости, а от ужаса.

— Нет… — шепнула она.

Ладонь Алексея легла ей на грудь, прямо над сердцем. Сначала ничего не произошло. Только воздух между ними натянулся, и Гера увидела, как по его пальцам, по запястью, по напряжённой кисти пошёл едва заметный свет, тонкий, сдержанный, похожий на живые нити, стягивающие пространство в одну точку. Лидия дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он держал её крепко, почти страшно нежно, не давая вырваться и не давая себе остановиться.

Магия вошла в неё без вспышки и без удара. Она собралась внутри, глубоко, в том месте, где ещё билось сердце, и на одно короткое мгновение сжала его в невидимый узел. Потом внутри этого узла что-то рвануло. Не наружу, не в кровь и не в крик, а внутрь, в тонкое переплетение живых нитей, удерживающих жизнь в теле. Лидия резко выгнулась в его руках, рот её приоткрылся, но звука почти не вышло. Только сорванный вдох и хрип, в котором уже не осталось сил.

Алексей не отпускал её. Он держал её так, словно хотел удержать и тот последний миг, который сам же у неё отнимал. Лицо его исказилось. На скулах заходили желваки, глаза потемнели, и в этой неподвижной жестокости было столько боли, что Гера на секунду сама перестала дышать.

Жизнь уходила из Лидии быстро. Сначала из взгляда исчезла ярость, потом страх, потом само понимание происходящего. Зрачки дрогнули, расширились, губы ещё раз попытались сложиться в слово, но оно так и не родилось. Её пальцы соскользнули с его рукава, повисли, тяжёлые, уже чужие. Алексей медленно разжал руки, и она осела у него на груди, а потом сползла вниз, к стене, оставляя на ткани его мундира слабый след духов и тепла, которое уже начало уходить.

Он опустился следом, почти на колено, и ещё несколько секунд держал её лицо в ладонях, точно всё ещё не мог поверить, что сделал это сам. Потом осторожно, почти благоговейно, провёл большим пальцем по её щеке и закрыл ей глаза.

Гера стояла неподвижно. В комнате стало так тихо, что музыка за стеной звучала почти кощунственно. Скрипки всё ещё вели вальс. Где-то рядом звякнул бокал. Дворец продолжал жить своим праздником, а здесь, в тесной тёмной комнате, только что закончилась ещё одна жизнь.

Алексей поднялся не сразу. Когда он всё же выпрямился, на его лице уже не осталось прежнего выражения. Что-то в нём оборвалось и ушло вместе с ней.

— Теперь ты понимаешь, — сказал он глухо, не глядя на Геру, — что назад мне больше некуда.

Гера и Алексей так и не услышали шагов за спиной. В тесной комнате ещё держалась мёртвая, звенящая тишина после смерти Лидии, и всё их внимание было приковано к телу у стены, к крови на светлой панели, к собственному сбитому дыханию. Только лёгкая тень, скользнувшая по полу и на миг задевшая край её платья, заставила Геру резко поднять голову.

В дверном проёме уже стоял Митрий Славинский.

Он вошёл так тихо, будто не открывал дверь, а просто всегда был здесь, за этой полосой света и полутьмы. Очки чуть сползли на переносицу, и он не спешил их поправлять. Руки были заведены за спину и сомкнуты в замок с той почти раздражающей спокойной аккуратностью, которая делала его ещё опаснее. На губах не было откровенной улыбки, только едва заметная тень, слишком похожая на удовольствие человека, увидевшего именно то, чего ожидал.

— Какие же вы всё-таки дети, — произнёс он негромко, почти с ленивым удивлением. — Снова сломали игрушку.

Холод прошёлся по позвоночнику так резко, что Гера на миг перестала дышать. Его взгляд скользнул по комнате медленно и безошибочно, оценивая все детали. Ни одной лишней эмоции в лице не появилось. Только в глазах, за стеклом чуть сползших очков, уже жило то знание, от которого становилось по-настоящему страшно.