Глава 33

За спинами стрелков появился ещё один человек. Невысокий, сухощавый, в безупречно сидящем тёмном костюме, почти скромном на фоне дворцового блеска. Он вышел в зал без малейшей спешки, словно оказался здесь не в разгар покушения, а к началу давно назначенной беседы. За несколько шагов он успел оглядеть всех. Николая над телом отца. Советников, сбившихся в одну напряжённую группу. Митрия, стоявшего чуть в стороне с привычной холодной собранностью. Геру. Алексея. Аркадия. Марию. Арсения. Во взгляде его жило почти ласковое внимание, и от этой ласковости по спине шёл холод. Он смотрел так, будто слишком долго ждал этого вечера и теперь с удовольствием проверял, все ли фигуры наконец заняли нужные места.

Потом он легко улыбнулся и коротко махнул рукой. Люди в пёстрых маскарадных костюмах двинулись вперёд. Всё произошло быстро и без суеты. Кого-то грубо толкнули к стене, кому-то сразу вывернули руки за спину. Аркадий рванулся первым, однако дуло револьвера сразу упёрлось ему под рёбра. Алексею заломили руки и стянули запястья за спиной прежде, чем он успел сделать вдох. Мария побледнела так резко, что лицо её стало почти прозрачным в тёплом свете ламп. Даже Арсений, когда ему связывали руки, сумел сохранить на лице выражение, в котором ярость смешалась с неверием. До конца картину ещё не понял никто, но главное уже стало ясно всем. Они попали в ловушку, и захлопнулась она далеко не сейчас.

Невысокий мужчина подошёл к столу у стены и опёрся на него обеими ладонями с такой спокойной, почти преподавательской уверенностью, что зал на миг перестал походить на место покушения и стал напоминать аудиторию, в которой сейчас начнут разбирать чужие ошибки. Он ещё раз оглядел их, негромко хлопнул в ладоши и заговорил так приветливо, что от этого стало по-настоящему дурно.

— Ну-с. С чего бы нам начать.

Он перевёл взгляд на Николая, и улыбка стала шире.

— Ах да. Николай Романович, примите мои поздравления. Всё произошло трагично, внезапно, прискорбно, но порядок требует ясности. Позвольте первым сказать вам то, что уже совсем скоро повторит вся страна. Теперь вы новый царь. Боже, храни царя.

Николай поднял голову от тела отца так резко, будто сейчас действительно бросится на него с голыми руками. Лицо его было белым от ярости, ладони ещё в крови.

— Да кто ты, чёрт возьми, такой? Тебя ждёт расстрел за убийство государя.

Мужчина даже не моргнул. Слова Николая скользнули мимо него так же легко, как музыка, доносившаяся из дальних залов. Он лишь слегка склонил голову, словно услышал не угрозу, а неловкую реплику на скучном приёме.

— Ах, ваше величество. Не будем забегать вперёд. До расстрелов мы ещё непременно дойдём, раз уж вам так хочется. Но давайте по порядку. Порядок и без того сегодня пострадал.

Только теперь он перевёл взгляд на Геру и Алексея. Им как раз затягивали верёвки на запястьях. Алексей дёрнулся, когда узел впился в кожу, однако тут же замер. Гера стояла прямо, с поднятым подбородком, и в этой прямоте было столько ледяной ярости, что даже двое державших её мужчин действовали осторожнее, чем им, вероятно, хотелось.

— А вот и мои самые беспокойные гости, — проговорил он почти с теплом. — Как же я рад видеть вас всех в сборе. Ох и доставили же вы мне хлопот, такие негодники. Один всё время норовил заглянуть не в те документы, другая упорно отказывалась умирать там, где ей было любезно предложено, третий и вовсе решил, что личная совесть вдруг важнее устройства государства. Почти заговор. И, замечу, в очень дурном вкусе.

Он говорил спокойно, размеренно, чуть растягивая слова, и от этого каждое ложилось ещё тяжелее. В его манере не было ни надрыва, ни громких угроз. Только спокойное удовольствие человека, который наконец может развернуть перед слушателями давно подготовленную картину. Он смотрел на них по очереди и как будто искренне любовался результатом.

— Впрочем, должен признать, вы оказались куда занимательнее, чем я ожидал. Я люблю, когда люди проявляют характер. Это придаёт делу вкус. Без сопротивления любая работа быстро превращается в бухгалтерию, а я всегда считал себя человеком более тонкой природы.

Гера не сводила с него глаз.

— Если собираешься пугать, то поздно.

Его лицо озарилось почти радостным выражением.

— Вот. Именно это я и имею в виду. Вы прелестны, когда злитесь. Мир вокруг разваливается, кровь ещё не успела остыть, а вы всё ещё говорите так, будто можете выбирать интонацию. Это достойно уважения.

Он сделал несколько шагов по залу, заложив руки за спину. Каждый его поворот выглядел продуманным. Останавливался он только там, откуда мог видеть всех сразу. Николая. Геру. Алексея. Митрия, по-прежнему державшегося чуть в стороне. Их спокойствие было разным. У Митрия оно походило на сталь. У этого человека на бархат, под которым прятали нож.

— Вы, вероятно, ждёте ответа на самый очевидный вопрос, — сказал он. — Кто я такой. Вопрос лестный, хотя и не слишком своевременный. Имя полезно, когда нужно, чтобы тебя запомнили. Я всегда предпочитал, чтобы люди запоминали не меня, а последствия.

Он снова посмотрел на Николая.

— Впрочем, раз уж у нас здесь почти семейный круг, можно позволить себе немного откровенности. Я тот, кто следил, чтобы всё двигалось в нужном направлении. Тот, кто убирал лишние фигуры. Тот, кто вовремя закрывал слишком любопытные рты и, если требовалось, открывал нужные двери. Ваши Держатели, ваше ведомство, ваши советники, южные катастрофы, удобные мятежи. Всё это нити одной ткани. Я всего лишь следил, чтобы она не порвалась раньше срока.

У Марии вырвался сдавленный вдох. Арсений тихо выругался. Алексей дёрнулся всем телом, будто эти слова ударили по нему сильнее верёвки.

— Ты мразь, — сказал он глухо.

Мужчина посмотрел на него с почти участливым сожалением.

— Лёша, право слово, как грубо. А ведь вы сами так долго служили тому же механизму. Просто вам не хватило смелости однажды честно признать, что порядок всегда строится на крови. Или вам до последнего хотелось верить, что ваши руки останутся чистыми. Это очень трогательно. И очень по-детски.

Он повернулся к Николаю.

— А вы, государь, перестаньте так смотреть. Эта ночь и без того далась вам нелегко. Берегите силы. Вам ещё принимать корону, выслушивать присяги и подписывать указы, содержания которых вы пока даже не представляете.

Николай ничего не ответил. Он стоял на коленях возле отца и держал ладонь у него на груди так, будто ещё можно было удержать уходящую жизнь одним упрямством. В глазах его уже не осталось ни растерянности, ни шока. Только ярость, от которой воздух рядом почти дрожал.

Мужчина вздохнул, словно разговаривал с капризными, но всё же любимыми учениками.

— Ну что ж. Раз вы упорно не желаете облегчать мне задачу, придётся продолжать без вашего участия. Главное уже случилось. Государь мёртв. Наследник на месте. Держатель тоже. А значит, можно переходить к тому, ради чего затевался весь этот вечер.

Он остановился и посмотрел прямо на Геру. Улыбка его стала тоньше.

— А вот вас, сударыня, я попрошу сохранить силы. Они понадобятся очень скоро.

В зале стало ещё тише. Даже музыка, доносившаяся из дальней анфилады, теперь звучала так, будто идёт из другого мира.

Гера подняла голову ещё чуть выше.

— Подойди и попробуй заставить.

Он усмехнулся с почти искренним удовольствием.

— О, я нисколько не сомневался, что вы ответите именно так. Потому вы мне и нужны живой. Другая на вашем месте давно бы уже плакала или молилась, а вы всё ещё норовите укусить руку, которая собирается вас вести.

Он повернул голову к Митрию.

— Подготовьте её. И, пожалуйста, без лишней грубости. У нас впереди долгая ночь, а инструмент, каким бы упрямым он ни был, портить раньше времени не стоит.

Потом, словно только что вспомнил о чём-то бытовом, почти домашнем, он произнёс:

— Хотя знаете, я ужасно голоден. Принесите сюда немного фруктов.

Сказано это было так, будто он стоял не посреди зала, где на полу ещё не успела остыть кровь царя, а принимал гостей в собственном доме и вдруг вспомнил, что пропустил ужин. Один из его людей тут же вышел за дверь. Именно эта невозможная будничность давила сильнее всего. Гера стояла с заведёнными за спину руками и осторожно потянулась силой к узлу. Совсем чуть-чуть, по тонкой внутренней нити, чтобы не вспугнуть раньше времени. Волокна начали едва заметно поддаваться.

Он заметил сразу. Улыбка стала почти ласковой.

— Милая, ну зачем так? Мы ведь только познакомились. К чему сразу пытаться сбежать?

Гера подняла на него взгляд и ничего не ответила. Чем дольше он говорил, тем сильнее эта сытая мягкость в голосе вызывала у неё почти физическое отвращение. Слуги быстро внесли подносы и, не поднимая глаз, расставили на столе виноград, груши, яблоки, ломтики дыни и тёмные сливы. Серебро тихо звякнуло о дерево. Мужчина сел так, чтобы видеть всех сразу, взял кисть винограда, поднёс её к лицу и с явным удовольствием вдохнул запах.

— Какой аромат. Никогда не перестану наслаждаться здешней едой. В ней есть редкая добродетель. Она настоящая.

Он оторвал виноградину, медленно раскусил её и только после этого снова посмотрел на Геру.

— Кстати, ваши друзья тоже скоро к нам присоединятся. Очень надеюсь, что они не окажутся настолько глупы, чтобы сопротивляться. Мне бы не хотелось портить вечер лишней кровью. Её и без того уже достаточно.

Мария стояла чуть в стороне от Николая. Руки её были связаны, плечи напряжены так сильно, что ткань платья легла жёсткими складками. В ней жило мучительное ожидание, и каждое слово этого человека, каждое упоминание о тех, кто ещё не вошёл в зал, било в неё больнее верёвок. Аркадий молчал, однако Гера чувствовала, как в нём всё уже натянуто до предела. Алексей тоже стоял связанный, с кровью Лидии на рукаве и такой тенью в лице, будто шагнул за черту, после которой человеку остаётся только вперёд.

Через несколько минут из дальнего коридора донеслись голоса. Сначала глухо, за дверями и стенами, потом ближе. Мария узнала один из них раньше, чем звук вошёл в зал полностью.

— Илья…

Имя сорвалось у неё совсем тихо, но собственное сердце уже сжалось от страха. В голосе Ильи, доносившемся из коридора, ещё держалось упрямство. Он что-то быстро говорил, явно пытался выиграть время или хотя бы понять, кто именно его ведёт и зачем. Второй голос она не различила, но знала, кто это. Берг не стал бы тратить слова попусту.

Через мгновение их втолкнули в зал.

Оба были в крови. Не так, чтобы умирать прямо здесь, но достаточно, чтобы у Марии сорвался с губ короткий всхлип. Илья шёл первым. Волосы слиплись у виска, по щеке тянулась свежая царапина, ворот рубахи был разорван, на скулах уже проступала грубая тень будущих синяков. Берг выглядел ещё тяжелее. Разбитая губа, кровь на подбородке, тёмное пятно, расползающееся по виску, взгляд жёсткий и тёмный, как перед дракой, из которой никто не выйдет чистым. Их остановили в нескольких шагах от остальных, и в тот же миг они успели окинуть зал одним быстрым взглядом. Царь на полу. Николай в крови. Связанные руки. Люди у выходов. Гера. Алексей. Мужчина за столом с фруктами. Картина сложилась мгновенно.

Мария рванулась вперёд, забыв про всё.

— Илья, пожалуйста…

Она не успела сделать и двух шагов. Державший её человек резко натянул верёвку, дёрнул назад и прижал к себе так грубо, что воздух вышел из её груди коротким хрипом. В следующую секунду холодный ствол лёг ей к виску.

Илья замер.

Это произошло так быстро, что даже Берг не успел дёрнуться сразу. В зале стало тише, чем после выстрела. Мария стояла с широко раскрытыми глазами, дыхание её срывалось, слёзы уже блестели на ресницах, однако она не плакала и не умоляла. Только смотрела на Илью так, будто всё остальное в этом зале перестало существовать.

Илья сделал шаг вперёд и тут же остановился. В лице его не осталось ни боли, ни крови, только ярость, почти искрившая в воздухе.

— Убери от неё руки, — сказал он тихо.

Мужчина за столом оторвал ещё одну виноградину и отправил её в рот с тем же спокойным удовольствием, с каким раньше разглядывал кровь у стены.

— Ах, вот и наш второй герой. Как это трогательно. Стоит коснуться одной женщины, и вокруг сразу вырастают мужчины, готовые умирать красиво. Какая редкая предсказуемость.

Берг сплюнул кровь на каменный пол и впервые за всё это время позволил себе короткую, тяжёлую улыбку.

— А ты, я смотрю, любишь болтать, пока стоишь за чужими стволами.

Тот посмотрел на него с живым интересом.

— Люблю. Я вообще ценю хорошие разговоры. Особенно когда собеседники уже поняли, что выбора у них почти не осталось.

Илья не сводил глаз с пистолета у виска Марии. Он больше не говорил. Только дышал медленно и тяжело, пытаясь удержать себя в руках. Гера видела, как напряглись его пальцы, как дёрнулась жила на шее, как он уже просчитывает расстояние, скорость и риск. Если Марии причинят боль, он сорвётся, даже если это будет стоить ему жизни.

Мужчина за столом тоже это понял. Он промокнул пальцы салфеткой, чуть откинулся назад и посмотрел на всех сразу, как будто собрал наконец полный набор фигур, без которых партия казалась ему неполной.

— Вот теперь куда лучше. Когда все на своих местах, мир становится удивительно понятным. Царь мёртв, новый царь ещё не решил, как дышать дальше, Держатель здесь, её верные псы тоже, один предатель уже созрел, другой пока только учится, и даже прекрасная барышня с оружием у виска добавляет сцене нужное напряжение. Чудесно.

Он повернул голову к Марии и мягче добавил:

— Не плачьте, дитя. Пока ваши друзья ведут себя разумно, с вами ничего не случится.

Мария побледнела ещё сильнее, но слёзы так и не пролились. Она сглотнула, стараясь не шевелиться под стволом, и всё равно смотрела только на Илью.

Гера снова потянулась силой к верёвке. На этот раз ещё осторожнее. Волокна уже начали расходиться внутри, почти незаметно. Ей нужно было ещё немного времени. Несколько минут. Несколько вдохов. Несколько фраз этого самодовольного ублюдка, которому нравилось слушать самого себя.

Он повернулся к ней так, будто почувствовал даже эту едва заметную работу.

— А вы всё ещё надеетесь. Какая восхитительная живучесть.

Гера встретила его взгляд спокойно.

— А ты всё ещё много говоришь. Видимо, тишины боишься.

На его лице мелькнуло довольство.

— Вот за это я вас и люблю. За этот характер. За привычку скалиться даже тогда, когда верёвка уже на руках, а кровь ещё не успела высохнуть на полу. Человек без внутреннего огня мне неинтересен. Из таких ничего великого не выходит.

— Ты о себе сейчас? — спросил Берг хрипло.

Мужчина улыбнулся ещё шире.

— Я о будущем, мой друг. А вы все сегодня имеете честь стоять в самом его начале.

Он неторопливо вытер пальцы салфеткой, откинулся на спинку кресла и снова оглядел их так, словно наконец собрал полную картину. В этом почти добродушном спокойствии было что-то настолько чужое, что становилось особенно жутко. Он будто сидел не посреди зала, где ещё не остыла кровь царя, а на кафедре перед аудиторией, к которой давно присмотрелся и уже решил, кто из учеников на что годится.

— Всё же нам стоит сократить дистанцию между нами, — произнёс он мягко. — Давайте так. Вы можете называть меня Профессор. По роду занятий это даже не будет ложью. Я и вправду много лет преподавал. В самых разных местах. Самым разным людям.

Слово ударило по Алексею раньше, чем он успел спрятать лицо. В глазах его вспыхнуло узнавание, а следом вошло нечто куда страшнее. Понимание. Густое, ледяное, мгновенное. Гера увидела это сразу. Профессор тоже.

Он повернул к нему голову чуть медленнее, чем требовалось, и улыбка стала почти ласковой.

— Ах вот как. Значит, ты всё-таки слышал это имя. Как трогательно. Я уже начал опасаться, что всё хорошее образование в этой стране пошло прахом.

Алексей рванулся бы вперёд, если бы верёвка не держала руки за спиной так туго. В лице его уже не осталось ничего, кроме бешенства и той редкой, страшной растерянности, которая приходит, когда человек внезапно понимает: всё, что он считал далёкими слухами, стоит перед ним живьём.

— Это ты, — выдохнул он. — Чёрт…

Профессор чуть склонил голову, принимая это почти как комплимент.

— Да. Полагаю, в некоторых кругах моё имя всё ещё вызывает полезные ассоциации. Видишь ли, Лёша, я всегда любил работать не с теми, кто уже знает слишком много, а с теми, кто только начинает догадываться. Это куда увлекательнее.

Он перевёл взгляд обратно на всех сразу, точно любуясь тем, как его слова ложатся на каждого по-своему. На Николая над телом отца. На Марию с пистолетом у виска. На Берга, в котором злость уже почти скрипела, как сдерживаемое железо. На Илью, не сводившего глаз с Марии. На Геру, которая стояла прямо и чувствовала, как верёвка на руках понемногу сдаётся под тонкой работой её силы.

— Раз уж сегодня я в таком хорошем настроении, — сказал Профессор почти весело, — расскажу вам одну интересную сказку. Знаю, знаю. На моём месте я бы тоже не поверил ни единому слову. Поэтому, пожалуй, лучше я вам её покажу.

Он поднялся легко, будто спешки в мире не существовало вовсе, сделал несколько шагов к середине зала, остановился и медленно сложил пальцы в странный знак. Движение было точным, отработанным, почти изящным. На первый взгляд в нём не было ничего страшного. Только через мгновение воздух в зале вздрогнул.

Свет под стеклянным сводом изменился первым. Он не погас и не вспыхнул ярче. Просто стал другим, как бывает перед грозой, когда мир ещё держится в прежней форме, а что-то уже проходит сквозь него изнутри. Потом по полу побежали тонкие линии. Сначала одна, потом другая, затем сразу десятки. Они зажглись под плитами, вдоль стыков, по краям мраморных узоров, поползли к колоннам, стенам, дверям, вспыхнули под телом царя, под ногами советников, под туфлями слуг и под каблуками людей в дальней части прохода. За несколько ударов сердца весь зал оказался затянут светящейся сетью, похожей на огромный рисунок из живых узлов, вплетённых друг в друга с безжалостной точностью.

Гера почувствовала это раньше всех. Сила ударила в неё снизу не как разлом и не как случайный всплеск, а как уже собранный контур, который только и ждал, чтобы кто-то дал ему имя и форму. Сетка не лежала на полу. Она поднималась выше, захватывала пространство, проходила по воздуху невидимыми нитями и смыкалась вокруг каждого, кто оказался внутри. На одно страшное мгновение зал стал похож на внутренность огромного механизма, где люди были всего лишь точками, в которые вот-вот пойдёт ток.

Мария вскрикнула. Илья дёрнулся к ней, забыв про ствол у её виска, и тут же согнулся от резкой боли, когда одна из световых нитей прошла через грудь, не раня плоть, но ударяя глубже, в саму внутреннюю ткань силы. Берг выругался хрипло и рванулся, однако сеть уже замкнулась и на нём. Николай резко выпрямился над телом отца, и свет на миг высветил его лицо так жёстко, будто всё человеческое из него разом убрали, оставив только волю. Аркадий не произнёс ни слова. Он стоял, чувствуя, как схема стягивает зал, и взгляд его был прикован не к Профессору, а к Гере.

Алексей побледнел.

— Нет, — сказал он глухо, и в этом коротком слове было больше ужаса, чем в любом крике. — Нет, ты не можешь…

Профессор повернул к нему голову с довольством учителя, наконец дождавшегося от ученика правильного ответа.

— Могу, мой дорогой. Добро пожаловать в мой родной мир.

Он развёл руки чуть шире, словно представлял собственное полотно.