Глава 4

«Карман — крайне ненадежное место для столь ценной бумаги», — подумала я и повертела свиток в руках. Ведь ничего, кроме захудалого наследства, в этом мире у меня нет. А если что-то и сохранилось с тех времен, когда настоящая Анастасия покупала модное пальто, то я об этом ничего не знаю и вряд ли узнаю.

Да и не нужны мне ее заначки! Я здесь всего час как обживаюсь, и чем больше узнаю, тем меньше мне нравится эта самая Анастасия. Лучше я сама найду способ, как честно денег заработать. Руки есть, голова на месте, работать готова от зари до зари.

Неужели я пропаду? И, пообещав себе поскорее найти для документа более надежное хранилище, я все-таки сунула хрупкую трубочку обратно в карман.

Солнце на небосводе сияло еще высоко, но дел, которые предстояло успеть сделать до наступления темноты, было много. Не глядя на хмурую физиономию моего новообретенного родственника, я вышла в сени. Очутившись в облаке знакомых ароматов, я прошла прямиком к темному чулану, который, как я подозревала, и был их источником.

Распахнула настежь дверь, и дневной свет, разрезая темноту, хлынул на стену передо мной. И я загляделась на крепкие вязанки трав, развешанные на каждом ее свободном пятачке.

Обнаружился здесь и зверобой с мелкими листочками и желтыми цветками. И прутики шалфея, и соцветия-корзинки ромашки. И листья мать-и-мачехи. Я не удержалась и провела ладонью сначала по ярко-зеленой стороне листочка, а потом по ее белесой «изнанке». Даже сухой, лист оправдывал свое название: вверху холодный и теплый внизу.

Неторопливо я прошлась вдоль запасов Олимпия Ладиславовича, и с каждым шагом мое настроение улучшалось. Покойный зельевар дело свое знал и собирал только целебные травы. Если меня одолеет депрессия, или подхвачу бронхит, или навалится еще какая-нибудь напасть, будет чем лечиться.

И пчелки не привиделись же мне под полом?

Сейчас весна — значит, самое время сделать улей. Чтобы, когда молодая пчелиная семья отделится от остального роя и станет искать себе новый дом, мне было что ей предложить.

Тогда у нас с Игнатом будет мед и на случай простуды, и просто к чаю.

И не только мед! Прополис и пчелиный яд… И пчелиные соты для воска.

Размечталась я так сильно, что не только прошла усталость — я даже почувствовала прилив сил. Но время не ждет, и я заставила себя перестать витать в облаках и переключиться на то, что есть здесь и сейчас, — на прекрасный чулан с целебными травами. И я продолжила исследовать его содержимое.

По мою правую руку к бревенчатой стене крепился широкий стеллаж с множеством склянок. Я наугад взяла одну из них и, оставляя след на толстом слое пыли, провела ладонью по притертой крышке.

На миг у меня появилось чувство, что я попала в старинную аптеку. И что сейчас из теней в углу покажется строгий седовласый провизор и поинтересуется, что меня беспокоит.

Я стряхнула наваждение, открыла пузатенькую склянку из темного стекла, и меня едва не закружило в аромате корневища валерианы.

Вот бы найти здесь что-нибудь для бани… Подумала и сразу шикнула на себя. Нечего и надеяться малой кровью решить проблему с помывкой Игната.

Но все равно глаза уже не бесцельно скользили по обнаруженному богатству, а пристально всматривались в этикетки на каждой склянке. Я даже на цыпочки привстала, чтобы ничего не пропустить на верхней полке.

Когда латинские буквы на этикетке сложились в искомое название, я едва не потянулась к глазам, чтобы их протереть. Быть не может! Торопливо сняла с полки склянку и открыла крышку. Ноздри царапнул аромат, напоминающий жасмин. Я вытряхнула на ладонь кусочек корневища и, смочив пальцы слюной, потерла его в руке.

Аромат усилился, а на пальцах ощутилось мыльное скольжение.

Мыльнянка лекарственная, богатая сапонинами. И сейчас они мылятся на моей ладони. Победно улыбнувшись, я обхватила двумя руками тяжелую, до верха заполненную сырьем склянку.

Сейчас на глаз насыплю сто граммов корневищ — хорошо, что запас их большой, — проварю в двух литрах воды — и гель для душа, он же шампунь и жидкое мыло в одном флаконе, готов.

Вышла в сени и обнаружила лохань, стоящую в углу, под маршевой лестницей. Отлично! Будет запасным вариантом на случай отсутствия бани. И, еще больше повеселев, я вошла в гостиную.

За аркой справа, как я и подозревала, размещалась кухня. Бо́льшую ее часть занимала печь. У окна расположился двухстворчатый шкафчик, служивший одновременно столом. На стене висела подставка с рядком глиняных тарелок. Я взяла одну из них и провела подушечками пальцев по неровной темно-коричневой поверхности с выдавленным на ней примитивным рисунком — цветком с пятью лепестками. Осторожно поставила тарелку на место и принялась искать то, за чем явилась.

Одна дверца стола-шкафчика была приоткрыта. Я заглянула внутрь и среди утвари, обсыпанной пылью и паутиной, заметила кастрюлю. Теперь осталось найти, на чем сварить мое зелье, и дело в шляпе!

Привычной мне газовой или электрической плиты предсказуемо не было. В правом углу кухни прислонился к стене стеклянный куб непонятного назначения. А между ним и столом стояла табуретка, на которой теснился небольшой металлический ящичек с конфоркой и бачком.

«Керогаз», — опознала я его с первого взгляда. Тоже неплохо! И я поставила прибор на пол к стенке.

Добыв колодезной воды, я руками — больше так не буду, честно! — раскрошила корневище мыльнянки в алюминиевую миску. И только потом опомнилась, что свое яркое зеленое пальто я так и не сняла.

Пожалуй, надо найти менее маркую повседневную одежду. А нарядную обновку следует приберечь для встречи с друидом.

Почему-то при одном только упоминании этого мужчины мое сердце сжималось, а под кожей растекались ледяные ручейки страха. Сомнений быть не может: Анастасия его боялась. Но отныне я — не она и все ее страхи меня не касаются.

Приободрив себя таким образом, я высыпала в кастрюлю корневища мыльнянки и залила их водой. И только теперь опомнилась, что не проверила самое главное: есть ли в керогазе топливо. Я приоткрыла бачок, и мгновенно меня окутали особенно густые пары керосина, которым благоухал этот старый гаджет.

Я чуть наклонила агрегат, и поверхность горючего засветилась маслянистыми разводами. Опустила крышку, плотно закрывая бачок, и спичками, которые лежали здесь же в основании керогаза, зажгла огонь. И стала дожидаться кипения, чтобы убавить пламя.

Глухие шаги в гостиной заставили насторожиться. Пусть теперь я знала слабое место Игната, но все равно лучше быть начеку.

— Почему, окаянная, тебе в городе не жилось? — вывело меня из задумчивости угрожающее рычание дядюшки. Он прошел вглубь кухни и остановился напротив меня, сидящей на корточках около керогаза.

Ответить мне было нечего, и я молча пожала плечами.

— Что у нас с керосином? В бачке его на дне, — перехватила я инициативу и перевела разговор на более безопасную тему. — И этот стеклянный ящик в углу не слишком ли много места занимает?

— Стеклянный ящик, как ты выразилась… — настороженно произнес дядюшка. — Это самое ценное, что осталось в этом доме. Ясно тебе?

Определенно, я сглупила и спросила не о том. Но слово не воробей, и теперь мне оставалось лишь наблюдать, как щеки Игната заливает алой краской, а его глаза озаряются той самой безуминкой, которую я видела час назад.

— Совсем дурой стала в своих столицах!

Я никак не прокомментировала это заявление. Лишь продолжила поглядывать то на Игната, то на кастрюлю.

— Магия покинула наш дом и поселок, — отчеканил он подрагивающим голосом. — Я каждый восход и каждый закат молюсь Святому Хранителю Леса, чтобы он простил тебя, дуру.

— Ничего не понимаю… — тряхнула я головой, прогоняя недоброе предчувствие. — За что меня прощать?

— Ты, видать, хорошо головой в подвале приложилась, — издевательски процедил Игнат. — Это по твоей милости мы электричеством да керосином перебиваемся.

— Я ничего не делала, — мотнула я головой.

— Да что ты говоришь? Еще скажи, что это не ты, поганка неприкаянная, мне с полчаса назад тьмой угрожала!

И он, словно призывая в свидетели высшие силы, взмахнул руками.