Глава 38

Беслана

Я стою посреди хаоса, но ничего вокруг не вижу. Все звуки приглушены, они где-то далеко, будто я в вакууме или глубоко под водой. Единственное, на чем акцентируется внимание — он. Израненный, весь в крови. Но жив. Пока ещё жив.

Оттолкнув отца, я кричу что-то непонятное, зову на помощь. И когда подоспевшие медики торопливо поднимают его на носилки и перекладывают в машину скорой, несусь за ними.

Отец хватает меня за плечо и пытается увести к его машине, но я лишь истерично отбиваюсь.

— Не хочу, папа! Я должна поехать с ним!

— Беслана! — слышу его недовольный крик в спину и мысленно прошу у него прощения за такую дочь. Но сейчас я просто не могу иначе. Сейчас единственное, о чем я переживаю — это его жизнь! Он раненый, истекающий в крови, с содраными вдрызг руками закрывал меня от этих ублюдков. Он себя как пушечное мясо выставил…

— Забери, пожалуйста, Асю! – вспомнив о том, что оставила его племянницу, кричу напоследок папе, и, обернувшись, вижу, как он заслоняет ее собой и берет за руку. Хотя бы за неё я спокойна.

Слёзы заливают лицо. Смахиваю их тыльной стороной ладони и в последнюю секунду успеваю запрыгнуть в машину скорой.

— Девушка, не поло…

— Я поеду с вами! А вы делайте то, что нужно! — давлю беспардонным тоном на бедную медсестру, потому что явно не в адеквате сейчас. — Видели, что там творилось? И что это за люди? Я его жена, и поеду с ним! — стойко доказываю ей свою позицию, но, думаю, она и после первых слов все поняла. Когда медсестра отходит и дает мне присесть рядом с ним, падаю на колени. Руку его беру и к губам подношу. Она такая ледяная, как будто жизни в ней совсем не осталось. Крепко ее сжимаю, шепчу что-то, не понимая даже, что говорю. Слова сливаются в какое-то бессвязное молитвенное бормотание.

В больнице время будто останавливается. Я хожу взад-вперёд по коридору, иногда замираю напротив двери в реанимацию, смотрю сквозь стекло, но ничего не вижу. Даже забыла про боль в переломанном пальце, что начала пульсировать лишь в больнице. Увидев это, врач настоял, чтобы мне наложили гипс.

А мне всё равно было. Пусть что хотят делают. Режут, латают – это ничто сейчас. Только бы он остался жив. Я сижу там час за часом. Не хочется ни есть, ни пить.

Отец приезжает вечером с охраной, просит поехать с ним, чтобы отдохнуть. Заверяет, что за ним присмотрят. Что мне обязательно скажут, когда он очнется, но на его слова я лишь истерично смеюсь, мысленно разбивая их о стену.

— Я не уйду, — говорю со всей серьезностью. — Если решишь забрать меня с силой, никогда тебе не прощу.

— Не смотри на меня, как на чужого, дочка.

На его лице вся скопленная боль отражается, и мне стыдно, что я веду себя так с ним. Он садится рядом, берет мою дрожащую руку и обнимает своими ладонями.

— Я побуду здесь с тобой. Больше я ни за что не оставлю тебя, родная.

Оборачиваюсь и, не сдержавшись, обнимаю его за шею.

— Прости, папа. Я была такой непослушной дурочкой, — плачу ему в рубашку, пока он гладит меня по спине.

— Все прошло, дочка. Все прошло. Может, я и не совсем вовремя тебе это скажу, но мама…— он отстраняется от меня, чтобы взглянуть в глаза, — она безумно испугалась и тоже приехала. Она очень ждет тебя, Беслана.

Удивительно, но сейчас даже злости на неё нет. Ее никогда не было в моей жизни, но она моя мама… Хорошая, плохая, какая есть.

— Хорошо, пап. Я приеду домой, как только он придёт в себя, — на последних словах снова начинаю плакать.

— Тише, тише. Он обязательно придёт в себя. Его ещё постараться убить надо, — ухмыляется он.

— Па-ап! — хнычу я, немного улыбнувшись.

— Он выкарабкается.

Лишь к утру врач выходит, чтобы сказать нам новости. Три пулевых, около пятнадцати колотых, перелом ребер, разрыв селезенки, но он жив!

Он дышит и скоро придёт в себя! Сама убью его! Задушу гаденыша!

Оседаю по стене больничного коридора, прячась за дрожащими коленями. Папа нежно гладит меня по голове, а я трясусь от рыданий. Это слёзы облегчения. Слёзы внутреннего ужаса, что выходят из организма, оставляя лишь теплеющую надежду.

На следующий день его переводят в обычную палату. Нервно выхаживая возле палаты, жду разрешения на посещение. И когда получаю его, с гулко бьющимся сердцем тихо захожу.

Взгляд сразу же бросается на отвратительно белесую стерильность. Так контрастирует с чернотой, что мы пережили. До сих пор не могу отойти от произошедшего и сделать хоть какой-то анализ. В голове лишь он сейчас.

Губы дрожат, а дыхание сбивается, но я иду, будто всё ещё жду, что вот сейчас увижу его ухмылку, его глаза… услышу его голос. Но ничего этого нет.

Только он: неподвижный, бледный, лежит на этой холодной больничной кровати с воткнутыми в его вены иголками.

С каждой секундой ощущаю, как стены начинают давить, а звуки нервировать. Эти провода, приборы, капельницы — всё это смотрится так неестественно на нем, таком сильном, властном и держащим все под контролем.

Подхожу ближе. Руки трясутся, когда беру его ладонь в свою. Тёплая.

И нет, это не удивляет меня.

Просто странно осознавать, что он здесь, но его как будто нет. В каком-то порыве хочется потрясти его, прокричать его имя, заставить его открыть глаза и посмотреть на меня. Но я сдерживаюсь и просто сажусь рядом и кладу свою голову рядом с его.

—Ты ведь слышишь меня, правда? — тихо шепчу ему, боясь потревожить, сделать хуже. — Ты просто отдыхаешь. Сейчас поспишь, и когда проснёшься я спокойно съем тебе ложкой весь мозг. Главное, чтобы ты проснулся. Я даже готова простить тебе твое поганое поведение просто так, хотя собиралась придумать грандиозный план мести.

Кажется, со стороны я похожа на сумасшедшую. Потому что говорю какую-то чушь, заливая его подушку слезами и иногда истерично смеюсь, поглаживая его руку.

Вспоминаю крики, звуки выстрелов, это пропитанное страхом мгновение, когда я осознаю, что он падает от пробивающих его спину пуль.

Огонь. Боль... много боли вокруг!

Она пестрит в воздухе, она добирается до самых глубин, оседлая горючей пылью! И не смахнуть, не избавиться. Его исполосованное ножами тело, когда он прикрывал меня, никогда не исчезнет из моей памяти.

Его кровь на моих руках будет долгим воспоминанием моих ошибок.

Я виновата во всём.

Я и мой дрянной характер сделали с ним это.

Слёзы жгут глаза, но плакать сил больше нет. Вместо этого я рассказываю ему какие-то истории из детства, нелепые ситуации юности. Мой голос дрожит, и мне кажется, я слышу собственное сердце, бьющееся так громко, что перебивает пикание аппаратов, поддерживающих его жизнь.

В моменте тянусь ладонью к его красивому, но искалеченному от ран лицу и убираю прядь волос с его глаз.

Не выдерживаю, приподнимаюсь, касаюсь его лба своими губами и замираю в этой позе с остекленевшим сердцем, когда слышу хриплое:

— Может хоть тут обойдемся без целомудрия?

После чего он срывает с себя иголки и рывком за шею впечатывает меня в свои губы.

Целую его своими сухими, шершавыми, солёными от слез губами, но при этом ощущаю себя на самом вершине Олимпа. Никогда не думала, что его губы на моих — это та малость, которая мне нужна для счастья.

Обнимаю ладонями его лицо и отвечаю на его напор бережно, наслаждаясь каждой секундой. Он ослабляет захват на мой шее и скользит по ней ниже, к груди, талии, ягодицам. И нет ни малейшего желания его остановить.

Он целует меня так, словно все силы на это отдаёт. Посасывая, кусая и снова нежно припадая.

— Прости меня, — чмокает много раз, после чего запускает язык, и спустя несколько минут, тяжело дыша отстраняется.

— Я хочу, чтобы ты увидела моё состояние и поняла, что жизнь со мной — это ад, на который может лишь идиот согласиться, — говорит, глядя мне в глаза с болезненностью во взгляде.

— Значит я идиотка. От мозга до костей идиотка, — облизываю его щеку и веду языком к губам. Он ловит его своими, засасывая, а потом несильно кусая.

— Ты не такая… И прекрасно это понимаешь. Нам нельзя быть вместе. Я не знал, что подвергну тебя такой опасности. Если бы знал…

— Я каждый день была в опасности. За мной каждый божий день следили охранники. О чем ты говоришь? Только с тобой я глотнула воздуха!

— Не воздуха ты глотнула, Беслана, — отворачивается, немного отстраняясь. — Пиздеца ты наглоталась конкретного. И я лучше сдохну, чем ещё раз тебя подобному подвергну.

— Всё ведь решилось. Теперь гризли займет его пост, а от тебя отстанут.

— Север… — стонет Радмир, закрывая глаза кулаками. — Черт возьми! Придурок.

— Он хороший друг…

— Он блять, — Радмир снова отворачивается, не завершив мысль, но я и без этого все понимаю.

Его друг взял на себя его ношу. И он не может просто с этим смирится.

— Я поговорю с Дамиром и решу все. Я не оставлю Севера разгребать мои грехи.

— Мне кажется, Дамир уже сделал свой выбор. Я слышала в машине ваш разговор с Севером. Но его смысл поняла только потом. Дамиру изначально нужен был Север, поэтому единственное, чем ты ему поможешь, это поддержишь его в новом статусе, и будешь поддерживать всегда и потом.

Он снова поворачивается ко мне, тянет на себя и утыкается лбом в мой лоб.

— Ты права, любимая. Ты права. И для нас это значит только одно. Ты должна забыть меня. Все, что ты пережила со мной и зажить счастливо. Со мной у тебя не будет счастливой жизни.

— Думаешь она будет без тебя?

— Обязательно будет, — скользит подушечками пальцев по моему лицу, вызывая мурашки. Не только прикосновениями, но и словами колючими.

— Взамен на желание. Исполнишь? — произношу ему в губы, намеренно задевая и не целуя.

— Все, что пожелаешь.

— Хочу, чтобы ты сад посадил.

Он удивленно вскидывает бровь.

— С цветами, деревьями, кустами. Чтобы он яркий был и огромный. Чтобы беседка посредине, а внутри качели деревянные. Чтобы подушки на них пушистые были…

Он продолжает смотреть заинтересованно, но с дикой грустью в глазах.

— Чтобы площадка детская была. И песочница, — мой голос колит, словно я проволоку прожевала и говорить больно. — И чтобы каждый день мы завтракали в беседке, — сглатываю ком, запинаясь, — смотрели, как играют в песочнице наши дети и следили за тем, как растут деревья и цветы, — слёзы предательски брызжут в глаз, а голос все же срывается на октаву выше.

Утыкаюсь в его больничную рубашку, пока он гладит меня по волосам и что-то шепчет.

— Или что, не сможешь? — хлюпаю носом, не вставая. — Главный бандит города не может исполнить такую мелочь? — поднимаю на него глаза, сквозь которые вижу от слез мутно.

— Ты же не прекратишь пытаться, да? — сжимает губы в тонкую полосочку. — Я ведь поэтому и вел себя так с тобой тогда. Знал, что ты не оставишь все по обычной просьбе.

— Конечно не оставила бы.

— Я вел себя… я не достоин даже прикасаться к тебе!

— Ещё чего удумал. Ты мой муж. Ты себя наказываешь или меня? Если себя, то надо как-то по-другому, а то больше на моё наказание похоже.

Он смеётся, прикрывая глаза.

— Я никогда тебя не оставлю. И буду в безопасности, потому что мой муж сделает все для этого. Так ведь?!

Он кивает и снова притягивает меня к своим губам.

— Я чертовски скучал по тебе, бесенок. Блять, как же я скучал, — сминает мою грудь под рубашкой, одновременно глубоко запуская язык.

Его действия распаляют мгновенно. Кажется, что я готова распасться на тысячи молекул лишь от одних поцелуев. Он лишает меня дыхания. Расплавляет под своими руками.

— Подожди, — с огромным трудом отрываюсь, услышав его недовольный стон.

Отбегаю к двери, замыкаю ее и на ходу стягиваю с себя одежду.

К черту гребаное стеснение. Я дико скучала по своему мужу!

— Бесенок, — хищно скалится он, с трудом подтягиваясь на локтях чуть выше.

— Лежи спокойно! — останавливаю его, откидывая одеяло. — На тебе места живого нет. Все перебинтовано.

— Ну, я думаю, что то, что тебе нужно, как раз в порядке, — ржет он, а я замахиваюсь, чтобы треснуть, но вовремя останавливаюсь.

— Дурак! Я же предупреждала, что сама трахну тебя! Вот! Получите, распишитесь!

Стягиваю с себя лифчик и трусы и мгновенно плавлюсь под его взглядом. Аккуратно оттянув его широкие штаны, я беру в руку уже возбужденный член и плавно веду по нему.

— Блять, — матерится, откидывая голову назад, но взглядом все ещё цепляясь за моё обнаженное тело.

— Потри о свои охуенные сиськи, сладкая, — выдает похабщину, от которой я возбуждаюсь ещё больше и уже сама с огромным энтузиазмом забираюсь на кровать, сажусь между его раздвинутых ног, наклоняюсь и, сжав груди по обе стороны ладонями, скольжу ими по его члену.

Обнимаю ими со всех сторон и совершаю плавные поступательные движения. Смотря вниз, вижу, как красная головка плывет вперёд и назад, едва не задевая мои губы, и смелею. Сама поддаюсь вперёд и обхватываю ее губами.

— Блять, Лана! — запускает свою огромную ладонь в мои волосы Радмир, надавливая посильнее.

Веду по гладкому стволу вниз настолько, насколько позволяет горло. Когда ощущаю рвотный рефлекс, поднимаюсь. Облизываю кончик, посасываю головку, вырывая из его губ хриплые рыки.

Ускоряя темп, подключаю руку и начиная сжимать его яйца.

— Моя огненная девочка, — на выдохе хрипит он, и я резко отстраняюсь и спрыгиваю с кровати.

— Ну как тебе? — облизываю губы, глядя на его ошалелое лицо.

— Ты же не оставишь меня так сейчас? Блять, Лана, сядь на него уже!

— Кто-то плохо себя вел, — рассматриваю свои ногти, а сама ставлю ногу на край кровати и провожу пальцами по сочащемуся лону.

Я сама дико возбуждена, но обязана заставить и его немного пострадать.

— Бестия, — скалится он, смотря за моим представлением.

Раскрываю складочки, собирая всю жидкость и размазывая по лону. Представляю на месте своих пальцев его. Стону, откидывая голову вверх, когда касаюсь пульсирующей точки.

— Увидишь, что я с тобой сделаю, когда выйду отсюда, — звучит довольно угрожающе, но я все равно продолжаю.

Глажу себя, стону, трогаю грудь, представая перед ним полностью открытой.

— Сюда иди! — распахиваю ресницы, когда Радмир через боль поднял туловище и дернул меня на себя, вгрызаясь в губы. Правой рукой он держит мою шею, а левой уже находит мой клитор и мастерски водит по нему.

Изнывая от желания, отстраняюсь и снова забираюсь на кровать, нависаю сверху, сдерживая вес, и сажусь на возбужденнную плоть мужа. Заполняюсь полностью, чувствуя жжение удовлетворения, что подтверждается и его протяжным вздохом.

Сжав мою грудь, он толкается в меня членом, побуждая к действию.

— Не напрягайся, я сделаю все сама, — привстаю и начинать плавно двигаться.

Мы до такой степени желаем друг друга, что жжение внизу живота не дает сделать удовольствие долгим и размеренным. Я скачу сверху с бешенной скоростью, опираясь руками о кровать, крича что-то пошлое и чувствуя его руки на своей талии.

— Люблю тебя, — кричу в воздух, и становлюсь мгновенно перетянутой вперёд. Врезаюсь в его губы, жадно кусающие мои. Языком, выводящим узоры на моей коже.

— Я люблю больше, — утыкается мне шею, а потом сам начинает вбиваться в меня внизу с дикой скоростью. Живот горит, пульс зашкаливает, между ног разгорается бешеный пожар. Нервное напряжение достигает максимума, когда я выгибаюсь, простонав его имя. Содрогаясь в конвульсиях экстаза, падаю на расставленные по обе стороны от его головы руки и тяжело дышу, чувствуя его пульсирующий во мне член.

— Ты снова в меня кончил?

— А разве ты не говорила сегодня о детях?

Смеюсь, целуя его грудь, и поднимаюсь. Ложусь рядышком на его кровати, укрывшись одеялом.

— Надеюсь, никто не захочет прийти на осмотр. Потому что я вообще не помню, когда последний раз спала. А сейчас дико захотелось, — шепчу, закрывая глаза.

— Спи, любимая, я предупрежу тебя, если кто-то захочет ворваться.

Обнимаю его шею, в которую упираюсь носом и чувствую, что я, наконец, счастлива.