Глава 37

Беслана

Выдержка тянет воздух, как струну перед разрывом, когда из тени выходит Дамир. Его шаги медленные, уверенные. На губах играет хищная усмешка. В его глазах — ледяной приговор, который он выносит еще до слов.

— Он сделал свой выбор, — говорит так, будто это решение вселенной, а не его собственная прихоть. — Радмир знал, что после этого не выживет. Прекрасно знал, Беслана. Когда направил пистолет на меня, он подписал себе приговор.

Его слова вкрадчивы, отточены, будто записаны заранее.

— Ты выносишь его ребёнка. Выносишь и отдашь мне, — выдает охреневший урод.

— А больше ничего не хочешь? Например, облизать? — показываю ему средний палец, и охранник, держащий меня, хватает его за секунду, после чего слышится хруст, а за ним мой протяжный, удушающий крик.

— Какого хуя самоуправство? — шаркает Дамир, хватая Амбала и откидывая его в стену, а потом подходит ко мне и рывком вытягивает палец, вставляя на место.

Я снова кричу. Боль пронзает внутренности, словно меня режут изнутри. Сломанная кость пульсирует, отдавая во все тело, подпитывая льющиеся из горла звуки, но их глушат другие…

Дикие. Необузданные. Словно дикого зверя убивают мучительно смертью.

Радмир…

— Не смей! Не тронь его! Не смей убивать Радмира!

Радмир

Когда слышу ее крик, перестаю себя контролировать. Агония вырывается наружу. Тело становится лишь физической, абсолютно неважной оболочкой. Адреналин позволяет взять от тела максимум. Я силой дергаю цепи, вырывая их крепления на потолке, подрываюсь к охранникам, одного бью цепью по голове, выбивая мозги, а на второго забираюсь сверху и, обвернув шею цепью, душу с остервенением. Когда подбегают остальные, я справляюсь и с ними. Мои руки сдираются в кровь, а металл уже становится частью моей плоти. Кричу, багровые ошмётки цепей срываются под натиском моей ярости. Остальные охранники боятся стрелять без приказа, но и подойти не смелятся. Сейчас я больше похож на сумасшедшего мясника.

Стукнув дверь в соседнюю комнату, вваливаюсь, словно ураган в человеческом теле. Бешеная тень среди ошметков крови и воздуха. Лютая злость становятся моим энергетиком.

Бегло оглядываю ее взглядом и замечаю лишь стиснутые рукой пальцы…

Несусь к ней, но меня валит очередной выстрел… уже в спину.

Дамир отходит на шаг и что-то кричит охране, а Беслана подрывается ко мне. Её красивые глаза наполнены слезами и тревогой, но это далеко не слабость. Она сильная. Моя самая сильная девочка на свете.

Лана падает рядом со мной и кладёт мою голову себе на колени, обнимая. Чувствую ее сладкий запах и втягиваю, словно наркоман ненормальный.

Что интересно… Я бы даже умер так. В ее объятиях.

Тяжело дышу, чувствуя, как в глотке бурлит вязкая жидкость. Сплевываю, задыхаясь от безостановочного вулкана крови.

Но в этот момент похуй на все, кроме неё.

Протягиваю руку к ее щеке и улыбаюсь. Глаза закрываются, а я даже не вытащил ее.

— Не смей закрывать глаза! — слышу ее звонкий голос на фоне и мечтаю, чтобы он не прекращался.

— Уходи, — хриплю, захлебываясь кровью.

Она истерично плачет, прижимая меня к своей груди.

— Нет, нет, пусть убивают вместе с тобой, я никуда не пойду! Господи! — истерика в ее голосе мне совсем не нравится.

Через силу заставляю себя открыть глаза и снова посмотреть в ее заплаканные.

Протягиваю руку и вытираю стекающие из глаз дорожки.

— Ты беременна, любимая. Ты должна жить. Вы должны жить.

— И ты должен жить! Радмир, я ещё не отомстила тебе за всё то, что ты со мной сделал! — бьет меня по груди бесенок, заставляя меня улыбаться. — Я хочу лично трахать тебя каждый день, как ты меня в той машине! — истерично плача, трусит меня за плечи. — Хочу, чтобы ты от меня страдал, а не от них, придурок!

Ее слёзы заливают моё лицо. А потом я ощущаю нежные, тёплые, едва ощутимые, но с каждым разом все отчетливее и отчетливее чувствительные поцелуи… Она целует моё лицо: щеки, лоб, губы…

— Кажется, после этого и умереть не страшно…

— А я как выбираться буду?! А Ася?

— Он обещал тебя не тронуть…

— Да не беременна я!

Я думал, что в таком состоянии меня вообще ничего удивить не может. Я даже второе дыхание откуда-то беру, чтобы распахнуть глаза и неверяще уставиться на эту бестию.

— Ну а что, мне надо было ждать, пока он меня задушит?

Истерично смеюсь, пока очередная порция крови не заставляет меня закашливаться и снова ее сплюнуть.

— Я поражаюсь вам. Серьезно. Вы абсолютно отпетые. Оба. И мне жаль, что я потратил столько времени, чтобы сделать из вас хоть что-то стоящее. И при этом, заметь, ни разу в действительности не навредил. Но вы меня не просто утомили. Вы меня заебали, — произносит Дамир, а потом разворачивается к выходу. — Убить их обоих.

Охранники поднимаются, окружают нас, надвигаясь, как шакалы. Беслана жмется ко мне ближе, её руки дрожат. Пытаюсь подняться, закрываю ее собой, откашливаясь. Я знаю, что сейчас мне придётся бороться за каждую секунду нашей жизни.

И если это последняя битва, то я сделаю всё, чтобы ее защитить.

Один удар, второй, третий. Я прижимаю Беслану к стене, полностью закрывая от бьющих в спину ублюдков. Она плачет, сжавшись в маленький комочек. А зря. Ведь кроме как ее ощущения рядом, я ничего не чувствую. Слышу, как она дышит напротив. Тяжело, часто, что-то тихо шепча. Возможно, молитву. Даже в этом аду её голос теплее солнечных лучей, которые уже не надеюсь увидеть.

Рывок, и меня откидывает от неё на несколько метров. Ее руки скручивают, пока я кричу в бешеной агонии, разрывая плоть держащих.

Валюсь и поднимаюсь. Убиваю и получаю удары в ответ. Доползаю до неё, но нас вновь разрывают. Ее крики в ушах заполняют сознание тьмой неконтролируемой.

— Разошлись нахуй! — звучит автоматная очередь и пространство заполняется десятками нашпигованных до зубов бойцов. Пользуясь случаем, бью в висок пса Дамира и срываюсь к Беслане. Ублюдков, что держали ее, уже обезвредили, поэтому она падает на меня за секунду, как я подлетаю.

— Любимая, — прижимаю ее лицо к своей груди и, наконец, делаю то, что не мог сделать за последний час. Дышу.

— Ты, — заикается Беслана, — в крови весь. Ты в крови, Радмир, вот, смотри, — протягивает мне свои трясущиеся красные руки.

Валюсь на колени, поймав отходняк после адреналина, когда начинаешь чувствовать всю боль разом.

— Помогите! — бьет тревогу любимая, но она не требуется. Пока ещё в сознании единственное, за что я цепляюсь, это лицо прокурора, держащего за руку Асю.

Прокурора, которого мои люди уже должны были иметь во все места!

Рядом стоит отец Бесланы и Север, направивший автомат на Дамира.

Блять.

— Дом заминирован, — произносит друг. Его голос спокоен, ровен. — Никому из нас больше нечего терять. Тысячи вооруженных быков уже оприходовали твоих людей. Сеть перебита, поэтому пока другие випы узнают, от этого места останутся лишь ошметки. Отпусти их.

— Нахуя? — в его же манере отвечает Дамир, словно они беседу светствую ведут, а не глотки друг другу перегрызть готовы. — Тебе нахуя это делать?

В комнате образуется вязкая тишина. Даже Беслана перестает плакать, лишь сильнее стискивая меня в своих объятиях.

Дамир скрещивает руки на груди. Его губы чуть шевелятся, взгляд цепляется за лицо Севера.

— Ты думаешь, я испугаюсь этого представления? Ты слишком самоуверен. Я давно перестал бояться чего-либо в этом мире. Здесь же речь о другом. Я должен жить не потому что хочу этого, а потому что обязан! Когда я начинал готовить тебя к своему месту, рассказывал тебе о своей миссии. Эта ебаная планета разрастется в войнах, межтерриториальных конфликтах, рабстве, анархии. Вы нихуя не понимаете. Такой цирк устроили…

— У каждого свои ценности, — отвечает Север. — Ты печешься о сохранности мира в твоей стране, во всем мире, а для них, — вскидывает руки, указывая на отца Бесланы, прокурора, Асю и нас с Бесланой, — есть что-то поважнее мира. Это семья, уважение, любовь, дружба. Без этого их мира не будет. Как ты воюешь за свои ценности, так и они борются друг за друга. А ты когда-нибудь боролся за кого-то? У тебя нет ничего, кроме власти. Но, открою секрет: власть — слабость, когда её не с кем разделить.

— Именно за это я и бьюсь! Ваша человечность и сердца не нужны, когда дело касается мировой безопасности!

— Ты думаешь, что у тебя нет сердца? — хмыкает Север.

— Это роскошь, которую я не могу позволить себе в своей работе.

— Если бы его не было, ты бы убил их сразу. Ты бы никогда не спрятал Беслану. Никогда не оставил Асю живой. Это было проще, не так ли? Радмир был бы свободен и полностью в твоей власти. Но ты не сделал этого. Потому что ты знаешь: где-то там, глубоко внутри, есть то, что заставляет тебя медлить. Это и есть твоё сердце, Дамир. Только ты прячешь его, а они, — указывает на нас, — нет. Так в чем они виноваты?

— Как минимум в том, что ставят свои личные цели выше мировых, — выгибает пренебрежительно бровь, — когда давали слово посвятить свою жизнь продолжению дела. Я не вечен. Мне нужен преемник!

— Если дело только в этом… — замираю, боясь услышать его дальнейшие слова. Кажется, ещё секунда, и мой мозг взорвется от беснующегося сердца, что бьется о ребра, разрывая внутренности от несправедливости, — тогда я согласен, — швыряет автомат на пол, делая шаг вперед. — Я стану следующим ВИПОМ, если ты сейчас же отпустишь всех и дашь гарантию их неприкосновенности.

— Нет! — рычу, пытаясь встать, но раны от пуль и ножей едва позволяют мне до сих пор дышать.

— Отдыхай, Рад, — улыбается мне Север, которого бьет по плечу Дамир. — Я ещё детей твоих подержать хочу. Только пусть они будут не такими бешеными, как твоя жена.

Беслана фыркает сквозь слёзы, сильнее стискивая мою руку.

— Ты не должен… — произношу из последних сил.

— Давно ещё должен был, — отрезает он и обращается к Дамиру. — Надеюсь, мы договорились?

И вот эта пауза. Мгновение, в котором решается всё.

Долгое напряжение. Воздух гудит, кровь в венах стучит, как барабан.

— Пусть уходят, — шепчет он хрипло.

Его голос больше не холодный и отстраненный. Он скорее принудительно поверженный.

Лицо Севера остаётся твёрдым, но как только взгляд фиксируется на нас, он улыбается.

Он пожертвовал собой ради нас…

Отец Бесланы в ту же секунду оказывается рядом и под ее недовольные крики отрывает ее от меня. Ася падает возле меня на колени, прижимая мои раны.

А я только и могу, что с искаженным чувством сожаления лицом смотреть на Севера. Его силуэт неподвижен, словно статуя. Тени ложатся на его лицо, скрывая всё, кроме одной вещи: решимости.

Ради того, чтобы мы могли дышать этим воздухом, он собственноручно перекрыл себе кислород.