ГЛАВА 11

Тесто зашипело, растекаясь по сковороде. Заклокотало, запузырилось. По кухне пошел славный запах. Я поставила на огонь вторую сковородку и принялась нарезать яблоки. Обжарю их так, чтобы стали золотистыми и мягкими, перемешаю с медком и сделаю начинку. И наконец поем по-человечески.

   Чтобы угомонить мятущиеся мысли, нет ничего лучше домашней работы. Это признает даже моя мать, не особая любительница хлопотать по хозяйству. Когда метешь пол, моешь посуду, стираешь или стряпаешь, мало-помалу тучи в голове развеиваются сами собой, и из-за них выглядывает ясное солнышко. Если тебя одолевает страх, гнетет тяжкое бремя, снедает беспокойство, порой даже не поймешь отчего, обратись к доброму труду, как к надежному другу. Он никогда не подводит. Сам по себе он ничего не исправит, но поможет развеять печаль, а гнетущие думы перестанут бурлить, подобно талым водам, и потекут спокойнее и ровнее.

   Напевая себе под нос, я пекла блины в тиши уснувшего дворца, на пустой и безлюдной в полночный час кухне, и впервые с тех пор, как нога моя ступила на землю Чиньяня, была безмятежна и счастлива. Никто не подсовывал мне под нос червей пряного посола, куриных лапок или свиных шкурок, пережаренных до черноты и хруста. Не было рядом ни одного из тех, кого надо называть «ваше величество», а также тех, кого следует остерегаться – вражин и соперниц. Никто не сверлил меня злобным взглядом, никто не хитрил со мной и не домогался меня. Не обременяли громадные юбки, не давил на ребра корсет, голова не чесалась от бесчисленных заколок и кос, тяжеленные серьги не оттягивали мочки, да и лицо без краски задышало. Одетая в свою белолесскую рубаху (выстиранную, спасибо невольницам), с небрежно заплетенной косой, я мурлыкала песенки и с радостью наблюдала, как растет на блюде горка золотистых кружевных блинов.

   Вернувшись к себе после беседы с Замочком, я собиралась переодеться и пойти поесть, но, выпутавшись из платья, рухнула в постель и уснула, едва донеся голову до подушки. Так и продрыхла до глубокого вечера, столь глубоко и сладко, что, очнувшись, не сразу поняла, где я и что со мной. В покоях царила тьма, дворец безмолвствовал, погруженный в ночную дрему. Я долго лежала, приходя в себя – сначала блаженствуя оттого, что наконец выспалась, а затем с каждым мгновением все сильнее ощущая алчущую пустоту в животе. Вот смех. Кто б мог подумать, что я стану голодать в гостях у чиньяньского императора. Расскажу ребятам, животики надорвут. Поразмышляв, что же делать, я встала и поплелась на кухню. Люди же эти чиньяньские или нет? Яйца, мука, молоко – как не найтись такому?

   И к вящему облегчению, все это я обнаружила: и яйца, и муку, и кислое молоко, которое ещё не успели испортить непонятными добавками, да и прочее, что требовалось для самого простого блинного теста. Развела огонь, достала сковородки. В кладовой нашла мед и яблоки. Не сразу, но приладилась к утвари, принялась печь блины, и не было предела моему умиротворению. Одна, в тишине, никого не надо опасаться, ни перед кем прикидываться – это ли не счастье?

   Но, как в песне поется, «недолго дева ликовала, недолго длилось торжество». Не успела я напечь и десятка блинчиков, как на кухню заглянул Веточка. Он был полностью одет и держал в руках листки и уголь для рисования. Длинные русые волосы Веточки частично были заколоты на макушке в гульку, а частично красиво ниспадали по плечам и спине.

   - Чего не спишь? - спросил Ами и, подойдя ко мне, с любопытством поглядел на сковородку.

   - Проголодалась, ваше величество, - ответила я. – Хотите блинчик?

   Веточка смешно покривил свою свежую мордашку и сказал его не вашевеличкать, но если хочу, я могу называть его теншин (братец): так девушки в Чиньяне обращаются к молодому человеку, если испытывают к нему уважение и теплые чувства. И – нет, спасибо, он не голоден, а вот со мной, если я не против, посидит, а то ему не спится, а одному скучно.

   Я сказала, что не против, конечно, и вернулась к своему занятию. На кухне вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь шипением теста и шворканьем поварешек. Веточка не мешал, знай сидел себе, калякал что-то, и я почти забыла о его присутствии и вновь размечталась о том, как сейчас допеку и…

   …и в дверь просунулся любопытный нос Золотка. Из-под расшитого шелкового халатика длиной до щиколоток торчали босые ноги. Кроме тела, под халатиком, очевидно, более ничего не было. Медок прошлепал ко мне, цапнул блин и съел в один присест, глядя на меня наглыми желтыми зенками.

   - Это что ещё такое? – возмутилась я.

   - Вкусно! – сказал Медок и мгновенно слопал еще один.

   Опомнившись, я хлопнула его по руке.

   - Эй! Я себе пеку!

   - Из императорских припасов, - наставительно заметил Золотко, и ещё один блин исчез в его ненасытной утробе.

   - А ну! – я замахнулась на него поварешкой.

   - Деретесь? – обрадовался незаметно проскользнувший на кухню Огонек. Вслед за ним просочились Воруйка, Брунгильда и сонная Зухра. Первые трое доложились, что играли в фуй-плюнь («Я тебе потом объясню», – пробасила Брунгильда). Зухра же молча села, сверля меня злобным взглядом. Спала бы. И чего пришла?

   Я ей так и сказала:

   - Спала бы, – говорю, - чего пришла?

   - Запах. По всему дворцу тянет, – объяснил Хоно, и мне пришлось дать и ему по загребущей клешне.

   Я встала перед всей честной компанией с поварешкой наперевес и спросила:

   - Блины все будут?

   Они радостно закивали. Веточка тоже кивнул, не отрываясь от своих листков.

   - Тогда вы, – я указала на императоров, – сидите и ждите, пока не закончу. А вы, – это относилось к Брунгильде и Зухре, – будете мне помогать.

   Зухре я растолковала, как сделать тесто, а Брунгильде поручила заняться яблоками. Если вторая справилась сносно, то первая, несмотря на подробные указания, предъявила мне нечто серое и комковатое.

   - Ты чего сделала, - сказала я Зухре. - Я ж все объяснила. Как можно было испортить?

   - Бултух, – ответила Зухра. – Тувармай пахчар абырдылх.

   - Говорит, не благороднорожденной это дело, стряпней морочиться, – перевела Брунгильда, отбирая у бестолковой чан с тестом. – У нее в доме этим прислуга занимается.

   Я фыркнула. Тоже еще, княжна выискалась. Зухра вернулась за стол, а мы принялись за дело.

   Долго ли, коротко ли, а наконец блины были готовы. Несколько штучек я припрятала, остальное же подала на стол. Все стали есть да нахваливать. Даже Веточка попробовал и сказал, что ему нравится.

   Наворачивая блины, я поглядывала на императоров, которые вели себя сейчас совсем не по–императорски. Где невозмутимые лица, важный вид, безмятежные взоры? Ржали как кони, облизывали жирные пальцы и лопали так, что за ушами трещало. Я ела и думала: ну и что, что косы, сережки да шелковые одежки. Такие ж парни, как все. Ну а что. Ведь если задуматься: и правда, почему девкам можно наряжаться, а парням нельзя? Вот до чего дошла в заграницах.

   В разгар трапезы заявился Ворон, который выдал, что мы, дескать, его разбудили. Ага, ври больше. Будто я не знаю, сколько ходу от нашего дворца до императорского. Небось сам шлялся среди ночи, да и пришел на голоса.

   - Смотри, она ещё и готовить умеет, – сказал про меня, когда понял, в чем дело. Тоже отведал блинчиков, снизошел. Да так аккуратно. Все прочие с липкими пальцами, в масле – он один, будто ни к чему и не притрагивался. Лишь облизнулся острым розовым язычком, точно кот. Пальцы чистые, волосы гладкие, будто нарочно причесался прежде, чем к нам зайти, и сияет свежестью. Поел, подбородком в кулачок уперся и давай меня разглядывать, будто впервые увидел.

   Заметил:

   - Не стоит только забывать, что ты не служанка. Когда императрицей станешь, тоже будешь на кухне хлопотать?

   - Понадобится – и буду, – буркнула я и встала посуду помыть.

   Стали расходиться. Первыми попрощались Брунгильда с Зухрой, поблагодарили за угощение (Брунгильда за двоих, конечно, та опять чего-то бырмыкнула). Я только взялась за вторую сковородку, как подошел Ворон, отобрал ее и отставил.

   - Хватит на сегодня, наработалась, – сказал как отрезал, схватил за руку и увел. Вот так просто, прямо на глазах у всех. Завел за угол, прижал к стенке и как давай целовать, я от неожиданности и пикнуть не успела. Услышала, как выходят из кухни и разговаривают Огонек с Медком и Веточкой, а ещё мгновение спустя мимо нас прошел Тайо. Посмотрел как-то странно, и не то чтобы осуждающе, вроде как просто взглядом скользнул – но так мне стало стыдно, неловко: и из-за того, что он нас застал, и потому, что мог подумать, будто я сама согласилась, и ещё из-за того, что я не знала, как себя вести, как дать отпор Ворону.

   Если быть до конца честной, мне не было совсем уж неприятно, что он меня целует. Но чувствовала я себя так, будто я для него не человек даже. Непонятно, откуда это взялось, но я это ощутила, ещё когда мы были на кухне, и думаю, все остальные тоже: он, ничего не делая и не высказывая этой мысли словами, тем не менее каким-то образом давал понять мне и всем остальным, что я принадлежу ему, что я его собственность и он мной распоряжается. Вот что было стыдно, а хуже всего – я впервые сталкивалась с таким и понятия не имела, что с этим делать. Вернее, я точно знаю, что сделала бы, будь он одним из наших парней (ни один из которых, к слову сказать, и подумать не мог позволить себе подобное). Просто наподдала бы так, что отлетел на другой край Белолесья и впредь поостерегся ко мне приближаться.

   Но сейчас я не могла не думать о том, что имею дело с императором – или, по крайней мере, с тем, кого сейчас должна считать таковым. И если ему не угожу, он запросто сделает так, что меня завтра же выгонят. А я только-только что-то нащупала. Только-только взяла с Замочка обещание, которое дало мне надежду. Не могла я вернуться в Белолесье без шлема. Просто не могла. Невзирая на всю мою убежденность, что Замочек и есть Камичиро, я не могла не думать о том, что могу ошибаться. Невозможно было вообразить, что Кумо стремится поработить мир или живьем жрет девок. А глядя на Текки – без малейших усилий.

   Наконец мне удалось отбояриться от него под предлогом девичьей скромности, а также усталости и желания спать.

   - Завтра трудный день, ваше величество, – раскланиваясь с упертыми в коленки ладонями, как местные, лопотала я. – Пожелаю вам дивной ночи. Пусть вам приснятся молочные реки в кисельных берегах и белые лебеди на золотых волнах.

   Убедилась, что он ушел, и почесала в темень садов. Сегодня вечером на блинном пиру отсутствовали два императора: Неми Снежок и Кумо. До первого у меня ещё дойдет черед, не все сразу, а вот о местонахождении второго я догадывалась. По счастью, сейчас на мне не было ни звенящих серег, ни шуршащих юбок, так что кралась я по дорожкам между прудами тише мыши. Тенью скользила в ночи – от дерева к дереву, от кустика к кустику, пока не добралась до укромного уголка под соснами, где наткнулась давеча на сладкую парочку. И глядь! – они тут как тут. Даже место не потрудились сменить, дурачье. Не то О Цзынь была уверена, что меня до смерти напугала, не то Кумо ей про наш договор объяснил, но сидели они там как ни в чем не бывало.

   На сей раз не ссорились. Устроились на лавочке рука в руке, и воркуют. Пошепчутся чуток – и молчат, в землю таращатся. Печалятся, стало быть. И вот поди – ни лешего я из их слов не понимала, а засмотрелась и заслушалась. То она ему чего-то поет – таким нежным, грустным голоском, точно не королева змеищ перед тобой, а кроткая голубица. То он ей отвечает – строго, непреклонно, но до того тепло, что у меня аж в носу засвербило и слезы на глазах выступили. Даже стало казаться, будто я чего-то начала понимать, как будто слова незнакомого языка в песню складываются. Увлекательнее всякой «Басни земли и ветра», я вам доложу. Аж забыла, чего ради сюда потащилась. Договор он конечно договором, но толком Кумо мне ничего не обещал. А я надеялась услышать, что О Цзынь назовет его по имени – Камичиро. Тогда я точно пойму, что он и есть император, и буду знать, как дальше действовать. Или о приблудах заговорят, и я вдруг поймаю словечко знакомое. Но – нет. Ничего такого. Посидела я, попереживала за них, носом тихонечко похлюпала и поползла обратно. Еще одно дело у меня нынче ночью было. Секретное.

   Целый день я сегодня о нем думала. И утром, и вечером, после того как проснулась, раз за разом возвращалась к этой мысли, крутя ее в уме и так, и так – о том, что случилось вчера на озере.

   Вчера все казалось таким очевидным. В роще живет чудовище, и это из-за него туда запретили ходить. А чтобы сильно народ не пугать, придумали, что она, мол, священная, нельзя осквернять и всякое такое. Узрев в мертвенном свете молнии жуткий белый лик, кто бы на моем месте усомнился, что это страшилище, которое убивает всякого, нарушившего покой его обиталища.

   Однако чем дольше я размышляла, тем больше меня терзали сомнения. С одной стороны, так-то оно так, жуть ещё та. Кто б на моем месте не испугался. Меня и много часов спустя бросало в холодный пот, стоило вспомнить бледное существо с красными глазами, похожее на восставшего мертвеца. Но если хорошенько подумать – даже если оно и мертвец, что плохого он мне сделал-то? Сидел себе, никого не трогал. Я сама к нему заявилась. Он сразу сказал: уходи. Не то чтобы приветливо, но вполне мирно. Не набрасывался, горло перегрызть не пытался.

   И потом: ну какой упырь будет сидеть себе на бережку и рыбку ловить? Вот что мне не давало покоя. Как ни тщилась, ну не могла я себе вообразить душегуба с удочкой. Он ведь даже согласился со мной поделиться. А я что сделала? Обернулась, хотя он просил не делать этого. Протянул мне рыбку – а я развопилась и дала деру.

   Чем подробнее я восстанавливала в памяти случившееся, тем сильнее меня грызла совесть. Человек он или чудовище, пока что все его преступление по отношению ко мне заключалось в том лишь, что я испугалась его уродства. А если бы от меня так шарахались? Как бы я себя чувствовала?

   Крадучись и вздрагивая от каждого шороха, нащупывая дорогу шажок по шажку, я рощей спустилась к воде и подошла к тому камню, за которым вчера удило рыбу чудище.

   - Эй! – севшим от страха и волнения голосом позвала я. – Белый… кто-то! Ты здесь?

   Нет ответа.

   Какая-то часть меня испытала облегчение. По правде сказать, мне потребовалось немало мужества, чтобы собраться с духом и все-таки прийти сюда. Вероятности, что здесь мне грозила опасность, совсем исключать было нельзя. И все-таки я должна была это сделать. Если не ему, то самой себе.

   - Прости, что испугалась тебя вчера, – сказала я в ночь. – Я не хотела тебя обидеть.

   Постояла, подождала. Тишина. Ни голоса, ни вздоха, и даже ветерок не морщит водную гладь.

   - Я тебе блинков принесла, - шепотом сказала я и поставила на камень мису, плотно завернутую в чистую тряпицу. – На одной рыбе скучно, поди. Сама пекла. Они еще теплые. Остывши тоже вкусненькие. Только мису верни потом. Ну как на кухне хватятся.

   И сочтя, что исполнила свой долг, я скорым шагом отправилась восвояси. А то мало ли кто тут водится, кроме белого чудища.

***

Утром я клещом вцепилась в Брунгильду. Во-первых, в надежде, что это поможет мне избежать общества Ворона, во-вторых, дело есть дело: Кумо там или не Кумо, а касаемо приблуд следовало проверить всех императоров. Покамест доказательств у меня не было никаких, одни лишь подозрения. Время идет, сегодня испытание, и вылететь после него я могу как нечего делать.

   После завтрака (я съела заначенные со вчера блины, запила водой и нашла это вполне сносным – глядишь, так и продержусь) я увязалась за Брунгильдой и Зухрой на площадку, где императоры упражнялись в ратном деле. По дороге мы встретили Огонька, и так как Брунгильда и Зухра не чета были каким-нибудь Ферфеткам, они не стали меня от него оттирать, а дали спокойно побеседовать. Я стала расспрашивать красноволосого о его отношениях с приблудами. Только в этом случае повод был такой, что обручье у Огонька отсутствовало, да и других приблуд я при нем не смогла разглядеть. Вот и спросила – почему, мол. Ныне они у всех состоятельных людей водятся, да и не только. Каждый, кто может, что-то себе да приобретет.

   Как к приблудам, так и к разговорам о них Огонек обнаружил совершенное равнодушие.

   - Дурь это все, - сказал он, рубя ладонью воздух в подтверждение своих слов. Шагал так широко, что мне приходилось семенить за ним, будто щенку за волкодавом. – Мужчина должен быть воином. Чем помогут в бою эти ваши путеводные клубки или считающие обручья? Вот, скажем, дерусь я с врагом. Тот на меня меч заносит, готовится голову срубить, и моя жизнь зависит от того, успею ли я уклониться, успею ли дать ответ. А оно мне в этот миг: «Сегодня вы прошли десять тысяч шагов», - передразнил он таким противным голосом, что я не смогла удержаться от смеха. - Я отвлекусь, и бац! Голова с плеч.

   С этим я не могла не согласиться. Меня эти считалочки тоже изрядно поддоставали. Хоно же сморщился, будто под нос ему сунули тухлое яйцо.

   - В жабьих внутренностях ковыряйся, говорящих муравьев разводи – тьфу, – ожесточенно сплюнул он. - Разве это занятие для мужчины? Он должен быть крепок телом, духом силен. Сражаться, защищать семью, оберегать подданных. Чем эти твои приблуды здесь помогут?

   Позади нас фыркнули. Я обернулась и увидела Тайо, который присоединился к нам где-то по пути.

   - Вы не согласны, ваше величество Вор… Тайо? – спросила я.

   - Так может говорить лишь тот, кто застрял в эпохе династии Вынь, – ответил тот. - Мир изменился, и скоро все будет решать другая сила. Хочешь ты того или нет.

   - Щас я тебе покажу, кто из нас где застрял, - замахнулся на него Хоно. Мы как раз подошли к площадке, где уже поджидала Магалехтернис, одетая в штаны, целомудренно прикрытые сверху легким платьем ниже колен. Похоже, у кого-то из щебетуний позаимствовала. Горная королевна заявила, что желает учиться приемам обращения с мечом. Не преподаст ли ей урок великий император?

   И она умудрилась поклониться сразу обоим: и Воруйке, и Огоньку.

   Зухра села на лавку, а Огонек кивнул королевне на Брунгильду:

   - Она преподаст. Вы сначала между собой посражайтесь, – и прищурился. – А то как бы кто из нас тебе чего не повредил.

   На лице Магалехтернис отразилось недовольство, но возражать она не посмела. Встала в пару с Брунгильдой, которая стала ее учить, а те двое принялись мутузить друг дружку. Да не просто, как у нас рубятся, а время от времени подпрыгивая и крутясь в воздухе. Надо признать, красиво, особенно когда у них получалось приземлиться на ноги. А падали часто и довольно сильно, я невольно морщилась. Небось все в синяках.

   Хоно-Огонек из них двоих был сильнее, ловчее и напористее. Видать, не врал, что сражался. Он наступал и нанес Воруйке много ударов, от которых, будь мечи настоящими, наверняка уже полилась бы кровь. Впрочем, тот, надо отдать ему должное, упорно отбивался, используя свою изворотливость. Он уступал Хоно в силе и мастерстве, но был почти равен в быстроте и ловкости. Наблюдая за ними, я подумала про кота и большую бойцовую псину. Второй опытен и скор, много раз бывал в боях, не боится ран и ушибов. Знает, откуда придет следующий удар, умеет отразить его и напасть, прежде чем это успеет сделать противник. Но и первый не лыком шит. На его стороне острые когти, гибкость и злоба, которая бывает только у котов.

   Отвлекшись на Брунгильду, которая наконец чего-то добилась от Магалехтернис, я не уследила, что произошло у Хоно с Воруйкой, а когда вновь на них обернулась, обнаружила, что Тайо лежит на земле, закрывая лицо руками, а Огонек беспомощно трясет его за плечо. Я подбежала и присела рядом, пытаясь разглядеть, что случилось.

   - Чего это с ним?

   Огонек пожал плечами.

   - Не знаю, не сильно вроде ударил…

   Сбежались, столпились вокруг нас девки – ах да ох.

   - Ваше величество, – я осторожно прикоснулась к его плечу, – что с вами? Где болит?

   Он не отвечал, прижимая ладони к лицу. Потом отнял одну руку и замахал на нас – кыш, мол.

   Хоно наклонился: давай отведу к лекарю, но тот зашипел, будто кот.

   - Может, сюда лекаря позвать? – спросила Брунгильда. – Я сбегаю!

   - Не надо никого звать! – взвыл рыжий. - Отстаньте все. Сам дойду.

   Я замахала руками, и девки расступились.

   - Давайте помогу, – сказала я. – Идемте, ваше величество.

   - Я сам, – раздалось из-под ладоней.

   - Сам, сам, - согласилась я. – Просто рядом пойду, на всякий случай. Ведь случись что, за кого же мне замуж выходить? – Я похлопала его по спине. – Вам, верно, песок в глаз попал. Или камушек. Со слезами пройдет. Ну, вставайте.

   Он поднялся, так и закрывая руками глаза. Я, придерживая его за локоть и направляя, повела во дворец. Спросила:

   - Больно?

   - Нет, – буркнул он. – И незачем со мной тащиться.

   - Мне нетрудно. Даже рада с вами прогуляться. А то и случая не было словечком перемолвиться.

   - И о чем нам с тобой разговаривать?

   Этот вопрос поставил меня в тупик. До чего любезный молодец.

   - А о чем вы обычно с девицами разговариваете? – наконец поинтересовалась я.

   Меня разобрало, и я добавила:

   - Или же вы вовсе с ними не общаетесь?

   Хотела пошутить, но он, видать, обиделся: дернул плечом, сбрасывая мою руку.

   - Все. Отстань.

   Я посмотрела вперед. Мы прошли уже полпути. На ступенях дворца нас заметили, и к нам бежало несколько слуг.

   - Доброго здоровья, ваше величество.

   Я поклонилась, хоть он на меня и не глядел, и собралась уже уйти, когда он буркнул – и, видно, не без труда ему это далось:

   - Спасибо.

   Я поклонилась еще раз.

   - Всегда рада помочь.

***

Обратный путь принес нежданную встречу. На перекрестке четырех дорог сошлись: я, Замочек и О Цзынь с невольницами. Состоялся трехсторонний обмен взглядами.

   Я – Замочку (моргание, движение бровями):

   - Ну, что?

   Замочек – мне (едва заметное покачивание головой вправо-влево):

   - Нет еще. Жди.

   Взгляд же, который на меня бросила О Цзынь, можно было истолковать двояко.

   - Ты, тварь, моему парню глазки строишь? Убью гадину.

   Или:

   - Думаешь, увидела нас, и можешь теперь угрожать и ставить условия? Даже не думай. Убью гадину.

   Независимо от того, что она там себе думала насчет нас с Замочком, вот это вот «Убью гадину» читалось в ее взоре очень четко. С виду же мы все трое были просто сама любезность: раскланялись и пошли каждый своей дорогой.

   Я решила поискать Снежка, но переменила направление, обнаружив – о чудо! – Веточку в беседке одного, без единой невесты поблизости. Ветерок шевелил его длинные русые волосы, и на солнце они отливали золотом. Он приветливо встретил меня и охотно согласился нарисовать. Я уселась, как он сказал, и наладилась уже завести беседу о приблудах, как взгляд мой снова упал на Веточкину прическу. Часть волос падали на плечи свободно, часть были забраны: косички шли от висков на затылок и там были собраны в пучок, перевитый не моей ли жемчужной низкой? Я так и спросила:

   - Не моя ли это жемчужная низка у вас в волосах?

   - Твоя.

   - Почему вы ее носите? – спросила я.

   - Нравится – и ношу, – спокойно ответил Ами, шоркая угольком и не поднимая глаз от рисунка.

   Эка. Мысли мои завертелись. Это ведь был дар императору. Я посмотрела на Веточку новым взглядом. А с какой, собственно, стати я решила, что Ами не может быть императором? Потому, что он добр, у него мягкий характер, он обращается со мной дружески и с уважением? Потому что не любит драться, а вместо этого предпочитает рисовать? Потому что меня спутали «подсказки», которые, как я думала, содержатся в представлении? Может, они и предназначены для того, чтобы уводить в сторону от верного решения, а не подводить к нему?

   Все это совершенно сбивало с толку.