ГЛАВА 25

- Когда ты догадалась? – спросил Камичиро.

   Мы сидели в на лавке в натопленной избе. За стеной хлопотала мать, готовя на стол – гремела посудой, и по всему жилью разливался запах пирогов. Задорка вился вокруг императора с того самого мига, как он у нас показался. Вот и сейчас лип к нему, разглядывая одежу с яркой чужеземной вышивкой, узорный пояс, но более всего – отделанные серебром кинжальные ножны. Айю вынул и спрятал кинжал, а ножны отстегнул и дал Задорке, и тот тут же принялся с ними играть.

   Когда же я догадалась?.. Должно быть, давно что-то чувствовала, только не давала себе отчета. Голос, прикосновения, то, как он говорил со мной, как смотрел и что делал... Но окончательно ясно мне все стало в тот миг, когда я заступилась за Камичиро перед осколковскими.

   С самого начала он защищал меня: от беды, от злых людей, от себя самого.

   Я сказала:

   - Когда поняла: как бы по-разному вы себя ни вели, какими бы разными людьми не казались, вы оба – и Айю, и Камичиро – одинаково ко мне относились.

   Чего хотел император? Теперь я ясно понимала это и, оглядываясь назад, видела, где нужно было искать ответ.

   Все, кто отвечал мне на этот вопрос, были правы, в том числе и я сама. Я только не додумала до конца и не догадалась все сопоставить.

   «Подумай, почему он выбрал Ферфетту», – сказал Веточка. «Император верит в сердечную склонность», – сказал Со Фу. Но, веривший в свое проклятье и отчаянно боявшийся кому-то навредить, Камичиро искал среди нас ту, которую жаль ему будет всего меньше. Расчетливую, с холодным сердцем, желавшую лишь власти и почестей. Вот почему он выбрал не ту, от взгляда которой быстрее забьется сердце, а ту, которая понравится меньше всех.

   «Однажды император убьет меня», - сказал Айю, страшившийся смерти, как любое существо на земле, но считавший, что должен сам себя и убить. Он разрывался между желанием жить и стать достойным правителем – и вечно преследующей его мыслью о том, что ему не место в этом мире.

   И оба они – и император, а Айю – хотели одного, того же, что и все на свете: чтобы их любили такими, какие они есть. Но Камичиро раз за разом разочаровывался в каждой, что приходила к нему, а Айю считал, что не имеет права быть любимым, ведь проклятье ляжет на ту, что будет рядом с ним.

   - Что же изменилось? – спросила я.

   Айю усмехнулся.

   - Одной девице из Белолесья удалось меня переубедить.

   Я все никак не могла привыкнуть к нему в императорском наряде, притом в собственном облике: Айю же вечно в черном ходил.

   - Как же ты преображался? В жизни ж не догадаешься!

   Он фыркнул.

   - Когда Брунгильда про покупные волосы ляпнула, я уж решил, что спалился.

   - А, точно! – вскрикнула я. – Накладные!

   Он закивал, и мы принялись хохотать. Задорка к нам присоединился, хотя не понял, конечно, ни слова. Я утерла слезы.

   - А глаза?

   - Прозрачные стекляшки вставные… ну, как скорлупки. У нас есть мастера, из самоцветов делают. Глаза только от них болят.

   Про цвет кожи я и сама догадалась: то же средство, что дали мне, когда я стала Ли Сан. Только зачем? Я сказала Камичиро: ты ведь и белый хорошенький. Он покачал головой:

   - У нас белая кожа у мужчины считается недостатком. Мужчина – воин, много времени проводит на воздухе. Император не может быть белокожим, как девушка.

   - А рыжиком почему?

   - У нас быть рыжим – добрая примета.

   Айю рассказал, как все случилось, мне же представилось это так.

   Ночь, Чиньянь, много лет назад.

   - Как же так, ваше величество, как же так, - причитает Со Фу. - Ведь сами знаете, закон…

   - Мой сын будет жить, - отрезает император. – Я уже потерял жену и не переживу потерю сына. Он останется жить и станет императором.

   - Но как же, ваше величество… Увидят же люди, что младенчик-то малахольный…

   - Не увидят, – твердо ответствует царь. – Мы его спрячем.

   - А слухи пойдут.

   - Не пойдут. Прежде был обычай: до трех лет не показывать никому наследника, чтоб не сглазили. Напомним, вернем.

   Проходит три года. Ночь. Старый император и Со Фу сидят друг напротив друга и чешут седые бороды.

   - Показать мальчонку надо бы, – указывает советник. – А то уж люди шепчутся, будто наследник больной, нехороший.

   Император вздыхает.

   - Уж давно показали бы. Но у него ж от этой мази все чешется. Не переносит он ее. Каждый вечер, как смоет, все тело огнем горит. Спать не может, криком кричит. Чего только ни пробовали. Ни одно лекарство не помогает.

   - А состав поменять?

   - Сколько раз!.. Но самый-то главный корешок, который цвет дает, не заменишь. А болит от него.

   - Да… - унывает Со Фу, но тут же приободряется: - А что, если…

   - Да?..

   - Ваша супруга (пусть она утешится на небесах!) почему зачала в столь преклонном возрасте? Воды озера чудотворные! Что ни день плавала. И наследника родила, и сохранила молодость и красу. Что, если Камичиро в озере искупать?

   Попробовали. И вправду – зуда и красных пятен как не бывало, мальчонка здоровенький и хорошенький.

   - Вот пусть каждый день и купается, - радуется Со Фу.

   - Увидят, – печально качает головой император. – Один раз удалось, но все время…

   - А мы рощу запретной объявим, – деловито говорит советник. – Чтоб никто к ней не смел приблизиться. Кто ступит на эту землю, тому проклятье. Не посмеют, зуб даю. А вон там, – показывает Со Фу, – и пещерка славная имеется. Из дворца не видна. Пусть наследник там отдыхает. Легко ли это, личину носить изо дня в день.

   Император радостно трет руки: все решилось. Красавца из мальчонки сделаем. Рыженького, как в старинных сказаниях о волшебных воинах, смугленького, зеленоглазенького… Только вот…

   - Брови, ресницы, – упавшим голосом говорит император. - С ними-то что? Даже если власы накладные, каждый поймет, при одном только взгляде…

   А у Со Фу и на это есть ответ.

   - Краска, - твердо говорит он. – Вспомните картины эпохи Кинь, ваше величество, и моду, что царила при тогдашнем дворе.

   - Ты думаешь…

   - Мы ее вернем. Прежде, чем представим людям принца. Тогда его накрашенные ресницы и брови будут лишь следованием моде, и только.

   Так, шаг за шагом, император и Со Фу сделали все, чтобы ни одна мелочь, касавшаяся наследника, ни у кого не вызвала подозрений. С самого детства Камичиро привык наносить на все тело мазь, делавшую темнее кожу, надевать стеклянные скорлупки, меняющие цвет глаз, красить брови и ресницы.

   «Укушенные демоном» рождались слабее других детей, и Камичиро приходилось заниматься в два раза усерднее, чем остальным, чтобы стать ловким и сильным. Каждое утро ему приходилось преображаться до неузнаваемости, чтобы ни единой мелочью не выдать себя.

   И лишь с наступлением темноты, в своем убежище на берегу озера, о котором никто не знал, где никто не бывал, он вновь мог становиться собою. А целебные воды, смывая едкую мазь, успокаивали и лечили кожу.

   Одно мне оставалось непонятным. Айю скорей бы умер, чем вышел на дневной свет, убежденный в том, что это принесет несчастье Чиньяню. По той же причине он избегал смотреть на людей и говорить с ними. Но Камичиро прекрасненько себя чувствовал среди людей и не прятался от солнца. Как так?

   - Преображаясь, я будто становился другим человеком, – сказал Айю. – Мне хотелось верить в то, что скорлупки из самоцветов защищают людей от моего взгляда, а если я покрою кожу слоем мази, то солнце меня не увидит… И еще…

   И ещё он убедил себя: если все удастся с приблудами и он действительно сделает Чиньянь великим, это если не отменит, то искупит и ослабит тот вред, который он наносил стране самим своим существованием.

   - Если я буду умелым, могущественным, уважаемым правителем, а наши приблуды станут лучшими во всем мире и принесут нам богатство, влияние и почет… Если я добьюсь всего этого и сумею сделать страну благополучной, сильной, счастливой, то проклятие как бы не считается… Понимаешь?..

   Мать позвала нас за стол. По пути Айю остановился у стенки, где я прикрепила рисунки Веточки. На дамозельку он краем рта улыбнулся. Долго смотрел на тот, где изображался наш блинный пир, и наконец сказал:

   - Тогда-то ты мне и понравилась.

   - Вот те на. А как насчет Айю?

   Камичиро улыбнулся и кивнул:

   - Верно. Значит, ты понравилась мне целых два раза.

   Он выжидательно посмотрел на меня, видимо, желая услышать, когда он понравился мне, но мать еще раз нас окликнула, и я поспешила за стол. Оно, конечно, все хорошо, но он теперь человек несвободный. А у нас не Чиньянь, где можно жен иметь целую толпу. Как ни больно было мне находиться рядом и понимать, что он никогда не будет моим, как сильно я его ни любила, а делать вид, будто Ферфетки на свете не существует, я не могла.

   С родителями не всегда гладко, порой такое отчебучат – потом год за них красней. Но мне с моими повезло: с Камичиро они обращались так, будто он не император, а самый обычный парень – уважительно и приветливо, но без подобострастия. Он тоже вел себя наиприличнейшим образом: в основном помалкивал, первый со старшими не заговаривал, отвечал кратко и почтительно. Вопросы задавал в основном отец: он говорил, я переводила. Про свое заточение я родителям не рассказывала, чтобы не волновать, так что ужин получился мирный.

   После еды я помогла убрать со стола и пошла проводить Камичиро до саней, которые прислали за ним из Осколкова. На небе вызвездило, хрусткий морозец прихватил подтаявший за день снег. За воротцами позвякивали уздечки, всхрапывали кони, возле саней притоптывал, чтобы согреться, почти невидимый в темноте возница. Я, радуясь, что ночь скрывает мое лицо, как можно безразличнее спросила:

   - Как там Ферфетка?

   - Не знаю, – ответил Айю. – Надеюсь, хорошо.

   - Я… - у меня перехватило горло, я на мгновение умолкла, чтобы с собой справиться. – Я… желаю вам двоим большого счастья, ваше величество. Спасибо, что навестили нас. Доброй ночи.

   Поклонившись, я повернулась, чтобы уйти, но Камичиро поймал меня за руку.

   - Ты куда?

   - Домой. Холодно.

   - Ты ещё не сказала, когда я тебе понравился, – заявил он.

   - И не скажу! – я тщетно пыталась вырваться. – Ферфетка, конечно, та ещё гадина, но и я не совсем пропащая, чтоб с женатым человеком такие разговоры вести.

   - А как ты думаешь, я себя чувствовал, когда понял, что ты врала мне все время?! Тебе не кажется, что я имею право знать?

   - Ладно, – сказала я. – Отпустите, скажу.

   Камичиро разжал пальцы и выжидательно на меня уставился. Я глубоко вздохнула и смахнула слезы, выступившие на глаза.

   - Честно? Я и сама не знаю. Я ведь была уверена, что ненавижу императора. Должна была ненавидеть его. Каково мне было… Каково мне было, зная, что я люблю Айю, в то же время понимать, что меня тянет к вам… с каждым днем все сильнее и сильнее. Можно ли любить двоих? Легко ли себе в этом признаться? А я неделями с этим жила! Вы мне тоже ещё как врали, ваше величество!

   Последние слова я только что не выкрикнула, и предательские слезы снова выступили на глаза. Я шмыгнула и утерла нос рукавицей. Айю рывком привлек меня к себе, обнял и прошептал:

   - Прости.

   - Отпустите меня, – вяло сопротивляясь, пробормотала я. – С Ферфеткой своей обнимайтесь.

   Камичиро отодвинулся, взял меня за плечи и посмотрел сверху вниз:

   - Ты забыла? Ведь ты кое-что мне должна.

   - Что еще?

   - Ну как же. Поцелуй за спасение.

   И, не успела я опомниться, он наклонился и поцеловал меня. Пискнув от неожиданности, я принялась было упираться, но Айю не отпускал меня – а я так истосковалась по нему, и поцелуй был такой сладкий… А, ну и ладно, хоть капельку счастья, чтоб уж запомнить на всю жизнь. Я закрыла глаза.

   Сколько времени мы целовались, не знаю: вечность, которая пролетела в один миг. Должна признать, получалось у него знатно – небось, на наложницах настропалился, уколола меня ревнивая мысль.

   - Больше этого не будет, – когда мы наконец оторвались друг от друга, после долгого молчания сказала я. - Я счастлива видеть вас, ваше величество. И я бы все отдала, чтобы быть с вами, но…

   - Я не женат, – перебил он.

   - …но у вас есть супруга, и… Что?

   - Я отменил свадьбу, - повторил Айю. - Ферфетта уехала почти сразу вслед за тобой.

   Я чуточку постояла, некой своей частью отстраненно наблюдая, как во мне медленно, но верно растет и клокочет гнев. Он поднимался, поднимался и наконец…

   - Вот ведь рожа твоя бесстыжая!

   Размахнувшись, я вознамерилась залепить императору оплеуху, но он со смехом увернулся.

   - Прости. Пожалуйста, прости.

   - Вот ведь гад! Как можно было так меня обмануть! – бушевала я, не оставляя попыток ему врезать.

   Айю ловко перехватил мои руки и крепко обнял. Я продолжала возмущаться и бухтеть, однако вырывалась уже с меньшим пылом. Одно слово, изверг. Но до чего ж в его объятиях тепло.

   - Легко ты ее отпустил-то, - буркнула я. - Надо было сожрать, как тех девятерых.

   Император закрыл мне рот поцелуем.

***

На другой день с раннего утра у Айю было назначено совещание с Белогуром и другими старшими в Осколково. В Белолесье он приехал не только ради меня, но и по делу. Еще вчера он при всех открыл историю с «Витязем», и Явор с соколятами огребли леща. Камичиро сказал Белогуру:

   - Вы сделали хорошую вещь, но не можете ее производить, поскольку у вас нет нужных самоцветов. Я – могу, и я нашел способ сделать так, чтобы использование «Витязя» было безопасным. Но для этого нужны кое-какие растения, которые могут выращивать только у вас. Поэтому я предлагаю делать улучшенные шлемы вместе.

   Поэтому они засели обсуждать, что да как, а повела Веточку смотреть княжеский город. Показала ему площади, торжища да терема, а когда мы озябли, завернули на обед в харчевню. Заказали тушеной капусты, каши, блинов, пирогов, и пока ели, Веточка рассказывал мне про дела чиньяньские.

   Брунгильда с мужем наконец обустроились: поставили большой дом и открыли свою кузню в городе. Дети ее приехали, и теперь жили они всей большой семьей. С Веточкой они не раз виделись, и он сказал, что Брунгильда довольна и счастлива.

   Наконец я узнала, что связывало Замочка с О Цзынь. Оказалось, несколько лет назад Кумо приезжал туда в составе посольства, и они с принцессой друг друга полюбили. И хотя она была готова отказаться даже от права наследовать трон ради него, он сказал, что не примет такой жертвы, и бросил О Цзыньку, хотя очень ее любил.

   О Цзынь жутко разгневалась, и, когда Камичиро объявил отбор невест, явилась на состязания – отчасти потому, что истосковалась по Замочку и хотела увидеть его, отчасти из мести. Замуж за императора она, конечно, не собиралась, но бросившего ее возлюбленного хотела позлить. Вот о чем они вечно ночами препирались: любили друг друга и никак не могли договориться, быть им вместе или нет. Замочек считал, что не может отнимать у любимой то, что принадлежит ей по праву. А О Цзынь то говорила, что бросит все, чтобы быть рядом с ним, то снова начинала сомневаться: когда ты принцессой родилась, не можешь вот в один миг перестать ею быть. Ну и разлука сделала свое дело: сколько ночей О Цзынь не спала, терзаясь мыслью, не забыл ли ее Кумо, не готов ли полюбить кого-нибудь еще, можно только догадываться. Потому, заставая нас в укромных уголках или ловя наши с Замочком переглядки, она, конечно же, горела точно в огне.

   Некоторое время назад Кумо понял наконец: ему без нее не жить, и отправился в Страну Священного Лотоса, чтобы сказать ей об этом. Отец О Цзынь, не в силах видеть страдания дочери, пожаловал Замочку какое-то высокое звание. Ей не будет нужды отказываться от трона, и он станет мужем правительницы, не правя сам. Веточка сказал: Кумо никогда не стремился к власти, так что лучше выхода для них просто не может быть. Он сможет продолжать заниматься науками, как всегда и хотел, и станет для О Цзынь и супругом, и мудрым советником.

   Ворон, Огонек и Снежок воевали на границах. А Золотка женили; чиньяньские девки (посмеиваясь, поведал Веточка), погрузились по этому поводу в глубочайшую скорбь.

   А император некоторое время спустя после моего отъезда сделал две вещи: начал продавать приблуды, изготовленные на Сам Сунь, и объявился подданным в своем истинном виде.

   - Я все сама у него хотела спросить, как решился? – воскликнула я. – Ведь он же «проклятый»! Считается, что его нужно убить!

   - О… - Веточка усмехнулся. – Людей можно убедить в чем угодно.

   Не поверь Айю в то, что имеет право быть и жить таким, как он есть, скрываться б ему в запретной роще до конца жизни. Но наши беседы заронили в его душу зерно сомнения; из него появился росток решимости, который рос, рос и дал плоды. В конце концов, император и Айю были одним и тем же человеком, и если до сих пор небо не рухнуло на Чиньянь, не приключилось ни голода, ни войн, никаких иных горестей – то, может, и впрямь нет никакого проклятья?.. А после того, как Айю пришел к этому выводу сам, оставалось сделать так, чтобы то же самое сделали и другие.

   - А это, - сказал Веточка, – если знать как, легче легкого.

   Пустить слух, завести разговор в харчевне, подкинуть торговцам несколько книг на тему... Исподволь, потихоньку внушать: «укушенные демоном» никакие не проклятые, а такие же люди, как все, просто оклеветанные и оболганные.

   - Сочинить несколько трогательных историй… Поставить по ним представления – такие, чтобы люди рыдали от сочувствия. Несколько месяцев – и вот уже все верят совершенно не в то, во что верили раньше.

   - Ну вы даете! – сказала я. - Хитрецы.

   Веточка тонко улыбнулся.

   - Ты и представить себе не можешь, на что способны связи с общественностью.

***

Вернувшись домой перед закатом, я застала изумительнейшую картину. На завалинке, поджидая меня, сидел Айю, а его плотным кольцом обступили девки, и, не стесняясь, обсуждали в полный голос, до чего он миленький да пригожий. Каждая старалась обратить на себя его внимание, ещё миг – пух и перья полетят.

   Нет, ты глянь на этих негодниц! Айю, ни слова не понимавший из их болтовни, поднял на меня умоляющий взор, и меня точно молнией ударило. А ведь он и впрямь хорошенький! И как же я раньше-то этого не видела?! Да вот так, сама себе и ответила, видишь только, что белый весь, прочего же не замечаешь. А он-то – только держись. Скулы высокие, ресницы длинные, носик точеный, щечки – как лепесточки, ротик поцелуйкин и глаза как у лисы. Красота, да и только.

   - А ну брысь, кошки драные! – подступая, крикнула я. – Чего это вы тут устроили?

   Всякая девка в Белолесье знала, что кулачок у меня крепкий и меткий, и шутки со мною плохи, так что вся гурьба тут же бросилась врассыпную. Осталась одна Милава-шалава – наглая девка из тех, что считают себя лучше других и за словом в карман не лезут. Она не двинулась с места и с вызовом уставилась на меня:

   - А если не уйду, так что?

   Я, уперев руки в бока, раздула ноздри и прищурилась. Некоторое время мы сверлили друг друга злобными взглядами. На миг я будто оказалась в другом месте. Передо мной пронеслись видения. Звенят удила, гремят щиты, трубят рога. Кони храпят, взрывая копытами землю, мчатся навстречу друг другу закованные в латы рыцари… Только вместо ристалища – наш двор, а мы с Милавой, каждая оседлав порося, мутузим друг дружку скалками, воюя за право назвать Айю самым красивым на всем белом свете.

   Я невольно усмехнулась. Ну а что, почему бы и нет. Теперь я в чем-то понимала рыцарей. Когда в сердце горит любовь, ты за нее сражаешься.

***

Камичиро спросил меня, хочу ли я вернуться с ним в Чиньянь. Они договорились с осколковскими о том, что будут делать шлем вместе, и несколько наших ребят собирались в Шихао, чтобы поработать в Жемчужной горе. Император сказал, что я, Малинка, тоже могу в этом участвовать – быть переводчицей и посредницей. Мы не будем спешить: на обратном пути попутешествуем, и я смогу увидеть много диковинных земель в Чужедолье и за его пределами.

   Еще он спросил, хочу ли я стать его невестой. Не самой красивой, или самой правильной, или самой ловкой в испытаниях, а одной-единственной, самой собой. Нам не обязательно жениться прямо сейчас Но для него очень важно знать, что я люблю его так же, как он меня, и что мы будем вместе.

   На оба вопроса я ответила: «Да».

   Конечно, хочу, мое полночное солнышко.