ГЛАВА 24

В том, что дело в Сам Сунь поставлено основательно, я убедилась очень скоро – у них даже темница имелась (для таких засланцев, как я, очевидно). Волшебного света, наполнявшего прочие помещения, тут не предусматривалось, поэтому я коротала дни в темноте, при тусклом светильничке. Точнее, ночи – дни мои отныне проходили в трудах.

   Сторожившие меня девки ни на какие вопросы не отвечали – делали вид, что не знают чужедольнего. Да я и не очень стремилась их задавать. О чем мне с ними разговаривать? Бежать тоже не пыталась: куда и как?..

   Каждое утро ко мне приходили две девки и выводили на работы – где были руки нужны, туда и отправляли. Ни к чему секретному, конечно, не подпускали. Еду приготовить, полы подмести, посуду помыть, одежу постирать – вот теперь были мои заботы. Порой поручали и что-то приблудное – кусачих червей покормить, личинок перебрать, напрясть светящейся пряжи. Я б, наверное, ослепла в этой горе, но, по счастью, меня выпускали на воздух – стирая в реке, я впервые увидела Сам Сунь с другой стороны, не с той, что смотрела на Небесный город. Почти везде гора была лысая, но склон, противоположный от озера, внизу порастал лесами. Там на делянках выращивали нужные для приблуд растения, а в самих лесах собирали для тех же целей травы да грибы. Где-то здесь должны были быть и рудники, на которых добывали самоцветы для приблуд, но их я не видела.

   Тут же на склонах горы стояли жилища для работников и стражи. Охранялось все очень строго: караул несли везде, куда ни кинь глаз, и стражники были не чета дворцовым – мышь не проскочит. У меня всколыхнулась было мысль, что из темницы не выберешься, а вот так-то попробовать можно было б, но тут же увяла: скорей всего, меня тут же поймают. Пусть меня иногда и выпускали на дневной свет, но глаз не спускали. Убить-то Камичиро, может, и не убьет (хотел бы – давно казнил), но крови попортить может.

   С Некрутой нас держали раздельно – видно, для того, чтоб не сговорились бежать. Я и видела его всего-то раз, мельком. Так только и узнала, что жив. Он по-прежнему был в Зухрашкиных тряпках, как и я в своих шелках для «служения» императору – нашу одежду нам оставили точно в насмешку над тем, кеми мы притворялись. С длинным, волочившимся по земле подолом и широкими рукавами работать было ужасно неудобно, и очень скоро роскошные шелка, в которых я должна была предстать прекраснее цветочка, превратились в замызганное тряпье. Но кому какое дело? – даже меня это не волновало, а всех остальных и подавно.

   Мной овладело оцепенение. Временами я задавалась вопросом: неужто и впрямь так пройдет моя жизнь? Может ли быть так, что я останусь здесь до самой смерти – никогда не вернусь домой, не обниму брата, отца, мать, не повидаю Белолесье? Мне не верилось, что так будет – но не верилось и в обратное. Порой я начинала рыдать, думая об этом, а потом – еще горше, вспоминая об Айю, и так бы, наверное, все глаза выплакала, коль не работа. Она хоть на какое-то время отвлекала меня, заставляя забыть о горестных думах. Но ночью, когда за мной захлопывалась решетка и я оставалась одна в темноте, все это обрушивалось на меня снова.

   Не знаю толком, сколько я так прожила – однообразные дни сливались в унылое полотно, я потеряла счет времени. И вот настал час, когда что-то само собой изменилось.

   Как сейчас помню, было раннее утро. Над Чиньянем поднималось умытое румяное солнышко, рассветный холодок пробирал до костей. На все лады гомонили птицы. Я стирала в ручье, в такой ледяной воде, что ломило руки. Встала, чтоб размять затекшие ноги и поясницу. Окинула взглядом пышные сосновые кроны, позолоченные первыми нежными лучами, сияющие бока Сам Сунь, светлое небо с редкими пышными облаками – и впервые подумала: а ведь, несмотря ни на что, я могу здесь жить. Что случилось со мной, почему я вдруг так подумала?.. Ни разу за все время, что я провела во дворце – веселилась, наряжалась, спала на мягких постелях, - у меня не мелькнуло даже мысли об этом. А теперь, когда я жила узницей и знала, что могу никогда не увидеть родных, мне вдруг стало почти хорошо в Чиньяне.

   Должно быть, смирилась с тем, что никогда не спасусь, а человек не может вечно жить в страданиях. Мы хотим быть счастливыми даже в самые дурные и тяжкие времена.

   А несколько ночей спустя в темницу ко мне пришел Веточка.

***

Он мягко растолкал меня и, приложив палец к губам, поманил за собой. При нем был шарик размером с детский кулачок, источающий тусклое сияние – один из тех светильничков, что делали в здешних мастерских. Они заполнялись светящимися нитями, а свет можно было приглушить или сделать ярче, проведя по шарику рукой.

   Миновав несколько переходов, мы забрали из другой темницы Некруту. Встречавшимся по пути стражникам Веточка показывал какую-то печать, и его пропускали. Мы долго петляли по подземным ходам и наконец выбрались в пещеру, возле которой стояла крытая повозка, запряженная парой лошадей. Веточка дал нам вещи переодеться, и мы с Некрутой забрались в повозку, а сам он сел править.

   Мы держались подальше от больших городов и останавливались лишь затем, чтобы сменить лошадей, поспать и перекусить. Почти не разговаривали; Некрута время от времени порывался, но я пресекала попытки и лишь смотрела в окно. Дорога впереди длинная, успеем наговориться.

   Не верилось, что я покидаю Чиньянь. Когда-то я не чаяла вырваться отсюда; теперь же зеленые поля, уступами спускавшиеся к широким рекам, поросшие лесом горы с гремящими водопадами, пустынные широкие дороги средь бескрайних просторов стали казаться мне удивительно красивыми. Я прощалась с местами, где встретила Айю. Слез не было, но на сердце легла горькая печаль; я знала, что никогда в жизни его не забуду.

   Веточка тоже был не в настроении болтать; лишь однажды я спросила его, не будет ли у него неприятностей из-за того, что он нас выпустил, он сказал, что нет, и я оставила его в покое.

   Через неполных три дня мы прибыли портовый город и направились прямиком в гавань. Веточка договорился насчет нас с капитаном, заплатил ему и сказал Некруте подождать меня на корабле:

   - Я хочу попрощаться с Малинкой.

   Некрута поднялся на борт, а мы остались на берегу. Стояла жара, запах местной вонючей снеди смешивался с крепким соленым запахом моря. Мимо нас, то и дело толкаясь, сновали обливавшиеся потом носильщики с кулями, водоносы и посыльные. Мы отошли немного в сторону, подальше от суеты.

   - Спасибо, теншин, - сказала я.

   - Не стоит, – ответил Веточка.

   Он дал мне свиток, завернутый в кусок мягкой тонкой кожи, и еще один, поменьше. Я развернула второй: это была заколка с лазурной бабочкой, подарок императора.

   - Я не могу это взять!

   - Это подарок. Он принадлежит тебе. Возьми.

   Я спрятала шпильку в карман.

   - У тебя точно не будет неприятностей из-за нас?

   Веточка покачал головой:

   - Не беспокойся об этом.

   - С него станется, – сказала я. - С этого…

   - По-моему, ты неверно судишь о нем, - прервав меня, сказал Ами. – А ведь вы столько времени провели вместе.

   - Он меня чуть не казнил! – вспыхнула я. – За то, чего я даже не делала!

   - Но ведь не казнил же.

   - И запер в темнице…

   - Ты пыталась его обокрасть.

   - Он первый начал!

   - Сначала он этот шлем пытался у ваших купить, – сказал Веточка. – Ты не знала? Они же все равно не смогли бы его изготавливать.

   - А это не его дело. Не хотели продавать – и не продали.

   - Шлем не шлем, а ты его обманула. Как думаешь, легко ему было такое узнать?

   - А мне легко было узнать, что он убил… - я умолкла, не в силах выговорить это.

   - Кого? Ты видела, как он убил кого-то?

   - Нет, но он сам…

   - То есть – не видела, – заключил Веточка, давая понять, что без доказательств мои обвинения не стоят выеденного яйца.

   Я не стала продолжать, поскольку мне больно было вспоминать об Айю, но в запасе ещё много чего оставалось.

   - Меня пытали!

   - Приказы отдавали другие люди. Он был при смерти – как, будучи в беспамятстве, он мог им помешать?.. А придя в себя, он помчался к тебе сразу же, хотя лекари не велели ему подниматься с постели. Он переживал о тебе, даже считая, что ты его отравила.

   Я возмущенно пыхтела, не зная, что возразить.

   - Ты его очень обидела.

   - Я?! Этого людоеда… - начала я, но, встретив взгляд Веточки, тут же заткнулась.

   - Ты не задумывалась о том, кто те девушки, что работают в Жемчужной горе? – спросил он.

   Я сказала, как-то не до того было.

   - А ты подумай.

   Я наморщила лоб. Неужели…

   - Вот именно, – читая по моему лицу, сказал теншин. – Каждая из них в свое время появлялась в Золотом дворце как невеста императора. И каждый раз выяснялось, что нужен им был не он сам и даже не трон, а приблуды. Вот что им было интересно. В конце концов все они получили то, за чем пришли. Никто их не держит в Сам Сунь насильно. Они свободны уйти, подписав обязательство хранить тайну. Но ни одна не сделала этого.

   Пропавшие невесты! Девять девок, которые… Я раскрыла рот. Ох ты ж ежик…

   - Ты была первой, кому он поверил. Впервые за много лет.

   - Но выбрал-то он Ферфетку!

   - Как по-твоему, почему?

   - Почему-почему, – пробормотала я. – Понравилась потому что.

   - Ответ неверный, – сказал Веточка. – Подумай еще.

   Капитан крикнул с корабля, что пора: забирайся, а то без тебя уедем. Мы с Веточкой крепко обнялись. Я взяла с него слово, что он непременно навестит меня в Белолесье.

   - Попрощайся за меня с Брунгильдой, хорошо? Я ведь так не успела с ней повидаться.

   Меня снова стали поторапливать, и я побежала.

   - Ничего не хочешь ему передать? – крикнул мне вслед Веточка.

   Я приостановилась на мгновение.

    - Передай, что мне жаль, - быстро проговорила я и бросилась к кораблю; меня втащили чуть не вместе со сходнями.

   Веточка стоял на причале, наблюдая, как мы отплываем; я махала ему, пока он совсем не скрылся из виду.

   …Мы вышли в открытое море – вокруг, куда ни кинь глаз, одна вода. Я нашла на палубе укромный уголок и развернула сверток, что теншин дал мне.

   Там было два рисунка. Первый изображал дамозельку с кудряшками, разряженную в пух и прах. Она была хорошенькая, нарядная, улыбалась – но в глазах таилась усталость. Она была грустна и несчастлива, хоть и принимала изо всех сил задорный вид.

   На втором рисунке за большим кухонным столом сидела толпа чиньяньских парней в богатых одеждах. Перед ними громоздилась стопка блинов с пылу с жару – они хватали их, обжигаясь, нахваливали и просили еще. С ними была девка – в простой рубахе, с растрепанными косами, она не могла похвастаться кукольной красой той, другой, но ее лицо сияло весельем, как и лица всех тех, кто окружал ее.

   Пока я разглядывала рисунки Веточки, странное чувство охватило меня. Будто бы у меня в руках было что-то нежное, неуловимое, драгоценное – но я не сознавала, что у меня это есть, а потом упустила, не успев понять как.

   Плыли мы долго – много, много дней. Глядя на бескрайнее море, я все думала и думала о невестиных испытаниях, о шлеме, об императоре, о девяти пропавших невестах, о словах, что сказал на причале Веточка, о том, что я говорила и делала – обо всем, что произошло.

   И раз за разом задавала себе вопрос: что, если с самого начала, вместо того, чтобы лгать и притворяться, я бы нашла в себе смелость просто спросить?..

***

Прибыв в Чужедолье, мы ненадолго задержались в Варенце, поесть плоских пирогов и послушать поющих лодочников. Заглянули в Беллентарию и попали как раз на Барбарину свадьбу. Она ужасно обрадовалась и обещала непременно как-нибудь заехать в гости к нам.

   В Белолесье мы прибыли с первым снегом. Березы зябко качали голыми ветвями. Кружили белые мухи, укрывая первым покровом промёрзлую землю. Я вошла в теплую избу, вдохнула родные запахи – и утонула в добрых материнских объятьях.

   Рассказов о наших с Некрутой приключениях хватило на все зимние посиделки. Он красноречием не отличался и вообще предпочитал отмалчиваться о том, как наряжался девкой, но я (в отместку за то, что он мне не открылся) не отказала себе в удовольствии в самых сочных красках расписать его пребывание в образе зель-хаттунской прелестницы. Очень скоро Некруту в Осколкове стали кликать не иначе как Зухра – так к нему прозвище и прицепилось.

   Ну и, конечно, девки с раскрытым ртом слушали о моих похождениях в Золотом дворце. Вечер за вечером я повествовала о том, что мне довелось пережить, в лицах представляя соперниц-невест и семерых императоров. И чем больше рассказывала, тем ясней понимала: с тех пор, как тем давним утром выехала за околицу, за несколько недель я прожила целую жизнь. Я изменилась куда сильнее, чем мне казалось, и больше никогда не буду прежней.

   Но о своих чувствах к Камичиро я умолчала – как не сказала ни слова и об Айю. То, что волновало мое сердце, принадлежало лишь мне, и лишь об этом я размышляла долгими морозными ночами.

   После того, как о нашей поездке было вдоль и поперек говорено-переговорено, интерес к ней стал понемногу утихать. Жизнь вернулась в свою колею, и всем – даже нам с Некрутой – Лихоморье, Крайсветная империя Чиньянь и ее император стали казаться чем-то сказочным и далеким.

   Но ненадолго: ибо призрак владычества чиньяньского, которого так боялись осколковские, показался и разинул зубастую пасть.

   Первым звоночком стало поведение двуреченских торговцев, которые, появившись в Белолесье, не заглянули, по обыкновению, в Осколково, чтобы приобрести очередные путеводные колобки и считающие коробочки, а преспокойно себе шатались по княжескому городу, занимаясь другими делами. Белогур пошел к ним и напрямки спросил: почему так? Смущенно помявшись, купцы нехотя предъявили замену: приблуды со знаком жемчужины. Они не изнашиваются, не ломаются, действуют гораздо точнее, да и смотрятся красивее, а стоят дешевле осколковских и серпентиновых.

   И это было не все. Дальше – больше: как ни таились наши местные богачи, а скоро стало известно, что чуть не в каждом зажиточном доме поселилась по меньшей мере одна чиньяньская приблуда. Девки с ума сходили по их запоминающим зеркалам, которые из каждой умели сделать писаную красавицу. Каждый богач оснастил свой терем бдительным глазком, который узнавал своих и предупреждал о вторжении ворога. Говорящие игрушечные воины, которые могли драться между собой и которых можно было наряжать в разные доспехи, стали пределом мечтаний всей ребятни.

   Князь рвал и метал, ругая осколковских на чем свет стоит, но что они могли поделать? Они и так трудились как могли. И сколь бы раньше ни шептались об угрозе с востока, никто, как оказалось, и предположить не мог, на что на самом деле способен император чиньяньский.

   Все это дало осколковским неиссякаемый источник тем для разговора. На посиделках они собирались кучкой в уголку и могли до утра обсуждать черные дела крайсветного императора, честя его на чем свет стоит и состязаясь в том, кто сумеет выставить Камичиро большим злодеем. Не зная устали, молодцы изощрялись в красочных описаниях ужасов, которые нас всех по его вине ждут.

   Мне все это не больно-то нравилось, однако считая, что мое дело сторона, я предпочитала помалкивать. Но однажды (тогда была сильно не в духе: не выспалась, палец порезала, с матерью на ровном месте поругалась – словом, день не задался) мое терпение лопнуло.

   - На себя посмотрите, умники, – втыкая иголку в канву так яростно, будто сражалась с невидимым врагом, сказала я.

   Воцарилась тишина. Осколковские все как один обернулись и воззрились на меня так, будто у меня рога выросли.

   - Работали бы лучше, вместо того, чтоб языками чесать. Глядишь, и ваши приблуды купцы покупали.

   - Ты это чего, Малинка? - осторожно спросил Явор.

   - А ничего. Стыдоба. От зависти скоро ссохнетесь. Камичиро пашет побольше вашего, вот ему удача и идет. А вы только и умеете, что лясы точить да грязью поливать тех, кто вас умнее. Вот и поделом.

   - Белены объелась?! – взвился Снегирек. – За вора, лиходея вступаешься?

   - Никакой он не лиходей, – откусывая нитку, объяснила я. - Что же до вора, так в приблудном деле дружбы нету, всяк сам за себя. А то вы друг дружку не подсиживаете и серпентарии ни у кого ничего не крадут – ну да, щас. Коль так хотите преуспеть, а сами ничего придумать не можете, взяли бы да сами чего-нибудь украли. Что вылупились? Слабо? Вы же все равно этот шлем не смогли бы делать, чего жилились? Ни себе, ни людям, собаки на сене.

   Стебелек, подвинувшись поближе к Явору, тихонько пихнул его локтем в бок и зашептал, с опаской кивнув на меня:

   - Она, сдается, маленько тогось. Может, он чем опоил ее там, а?..

   - У нее этот… Изгольский синдром, – с осведомленным видом объявил Оряска, великий знаток чужедольних слов.

   - Это ещё что такое?

   Оряска принялся объяснять: в Изголье был случай, когда жестокий разбойник похитил красавицу. Покуда жених девицы сумел ее освободить, немало времени прошло, а когда наконец-то он к ней прорвался, выяснилось, что девица мучителя своего полюбила.

   - Так и она, – кивнул на меня Оряска. - В людоеда втюрилась.

   - Никакой он не людоед, – откладывая шитье и вставая, заявила я. - Девок не жрал, я их своими глазами видела и вам об этом говорила. Что ж до того, кто кому мучитель, это еще как посмотреть. Вы же, храбрецы, меня чудищу в пасть отправили, а сами тут остались в тепле штаны протирать. Смех один: зная, что император душегуб, прямо к нему в логово девку послали. И ведь нигде не зачесалось. Смертельная межа у них, видите ли. Это у меня там каждый день была смертельная межа! И отнюдь не по вине Камичиро! Девки-злодейки, вот кто враг настоящий! Вот кто меня травил и с ножом на меня нападал. А император ни разу, ничегошеньки мне дурного не сделал. Сколько глупостей я творила, сколько врала ему, а он ни разу меня не обидел, с самого первого дня защищал: от беды, от злых людей, от себя самого…

   Мой голос затихал по мере того, как до меня доходило то, что я должна была понять давным-давно.

   Следующим же утром я засобиралась в дорогу и объявила родителям, что уеду, лишь только сойдет снег.

***

В конце зимы солнышко светит ярко. Пусть снег ещё лежит на полях – но свежий холодный ветер пахнет весной. Стены изб темнеют от влаги, блещет лазурное небушко, со всей дури гомонят птицы, звенит хрустальная капель, и порою так становится хорошо, что силы прибавляются сами собою.

   В то утро я, радостно горланя песни, выколачивала веником половички. Ползимы я проходила как в воду опущенная; это на посиделках напускала на себя веселый вид, но на сердце у меня лежал тяжелый камень. Мать, никогда не склонная нас с братом баловать, выбивалась из сил, пытаясь утешить меня пряниками и пирогами, и уж не знала, как меня и порадовать. Лишь после того, как меня озарила догадка, я воспряла. Зато нынче я была бодра и весела и работала, как летала: всего-ничего оставалось дождаться весны, а там и в дорогу. Теперь я путешественница опытная, знаю, что почем, и никто меня не обманет, и никакие разбойники не заберут.

   - Явор сороку прислал! – крикнула из сеней мать. – Там в Осколково приехали… из Чиньяня?..

   Фьють! Только что я была во дворе – и вот уже лечу по тропке, по залитым солнцем полям, мимо домов и речки Чернички. Никогда в жизни я ещё так не бегала! Пусть солнце и светило во всю мочь, а снег начинал уже таять, но все же стояла холодища – однако я взмокла и раскраснелась и даже полушубок расстегнула, до того стало жарко.

   У ворот Осколкова стояли груженые всяким добром, богато изукрашенные подводы, и толпился народ, во весь голос обсуждая охранявших их стражников – худых, узкоглазых, стоявших не шелохнувшись и не меняясь в лице. Я растолкала любопытствующих и миновала часовых, которые сдерживали желающих прорваться внутрь, но меня пропустили.

   Все Осколково стояло на ушах. Умельцы повылезали из теремов и собрались толпой вокруг нескольких чиньяньских, которых я тут же узнала по одежде ещё со спин. Они стояли на просторном дворе возле думного терема и беседовали с Белогуром и артельными старшими. Сердце подпрыгнуло: по ниспадавшим на меховой ворот длинным русым волосам и знакомым движениям я узнала Веточку. Один из осколковских переместился, и я мельком увидала сановника из Золотого дворца, который терпеливо выслушивал Журилку, старшого «папоротников», пытавшегося ему что-то втолковать на очень, очень плохом чужедольнем. С места на место перешло ещё несколько человек, а потом… потом…

   Перед весной солнышко светит ярко – и теперь, как нарочно, оно лупило мне прямо в лицо. Щуря заслезившиеся глаза, я приложила ладонь ко лбу. Белый, подбитый мехом плащ с пышным воротником… Обернись же, ну… Белая, точно снег, кожа, выбившаяся из-под шапки белая прядь…

   Наши глаза встретились, и я уже рванулась к нему, но…

   Нет. Его я приветствую, как полагается.

   Замирая, на каждом шагу боясь упасть от волнения, я подошла ближе, и осколковские расступились передо мной, давая дорогу.

   Встав прямо напротив Айю, я низко поклонилась и сказала:

   - Добро пожаловать в Белолесье. Приехали забрать должок, ваше величество?