ГЛАВА 23

К Айю я летела как на крыльях. Его не было, пещера закрыта, и мне пришлось дожидаться; появился он, как часто бывало, бесшумно и как ниоткуда – в такие моменты мне и впрямь думалось, может, он демон или кто-то вроде того.

   - Едем в Белолесье! – выпалила я, едва успев поздороваться, и затараторила, не давая ему и слова сказать: - Завтра император отведет меня кое-куда, и я кое-что там сделаю, а потом мы с тобой можем ехать. Я все узнала и все придумала. Я принесла тебе одежку – вот, руки в рукава сунешь, капюшон поглубже надвинешь, и не увидит тебя солнечный свет, раз тебе этого не хочется. Подождешь меня в лесочке – воооооон там, неподалеку от черного хода, знаешь? Ну так вот, подождешь там, а на рассвете мимо поедет один тутошний закупаться по хозяйству, тебе всего и надо будет стукнуть его по темечку, ну или как ты тогда Ворона отрубил, и все, и пусть спит, а мы заберем телегу, и только нас и видели. Мужика того до вечера не хватятся, а мы к тому времени будем далеко-далеко! Сядем на корабль и уплывем туда, где проклятье твое не действует. Оно ж только для Чиньяня опасно, да? А там ты сможешь ходить под солнышком сколько хочешь. По дороге к Барбаре заглянем – помнишь, я тебе рассказывала? – она хорошая, много разных краев по пути увидишь, чего здесь-то всю жизнь сидеть…

   Все это время Айю слушал меня, не меняясь в лице, а я, выдохшись наконец, завершила:

   - Ты ведь поедешь со мной, Айю, да? Пожалуйста.

   - И когда ты все это придумала? – спросил он.

   - С черным ходом? Ну я не знаю, я…

   - Нет. Со всем остальным.

   - Ну, видишь ли… Дело в том, что император… Да какая разница! – с жаром воскликнула я. – Раньше-то я не могла уехать, приходилось здесь мучиться, а теперь все закончилось. Прошу, скажи, что ты со мной поедешь. Я ведь без тебя не смогу! Я поклялась себе, что увезу тебя отсюда.

   - Я же говорил, что не могу, – пробормотал Айю.

   Я схватила его за руки.

   - Только решись! Как бы ты ни любил это место, всю жизнь так прожить – это разве дело?! Ты ведь умница. Ты что угодно можешь делать, кем угодно можешь стать. Это здесь тебя считают проклятым, а у нас о таких вещах и не знают! Айю! Ну Айю! Прошу тебя!

   Он долго-долго смотрел мне в лицо и потом сказал:

   - Хорошо. Давай поедем в Белолесье.

   - Правда?! – обрадовалась я. – Зайчик мой беленький. До чего же я рада!

   Я обняла его, и впервые за все то время, что я его знала, Айю обнял меня в ответ.

***

- Сегодня вы будете служить его величеству! – торжественно объявил главный скопец, вломившись ко мне в комнату. В сопровождении гурьбы невольниц меня повели в купальни, где заставляли отмокать в горячих и холодных водах, мыли волосы и умащали всякими разными притираниями.

   К чему это все, я догадалась лишь в очередной раз улегшись в корыто, наполненное водой с лепестками. Первым порывом было взвиться и с воплем ужаса помчаться прочь, но я тотчас представила, как, оставляя след из лепестков и пены, лечу по дворцу в чем мать родила, с криком: «Спасите-помогите, нехочунехочунехочунехочу!», и быстро сообразила, что спасти это меня вряд ли спасет, а вот доброй славы точно не прибавит. Поэтому, замирая от ужаса, я позволила измываться над собой, решив, что в решающий миг стану взывать к императорской милости: не насилуйте меня, будьте любезны, ваше величество. А ведь он, небось, прямо зверь: оголодал-то как. За все время, что живу в Золотом дворце, я у него ни одной бабы не видела. Для меня себя берег, птенчик. Зато сейчас как накинется – живой не уйду.

   Потом я вспомнила, как нас тогда в городе друг к дружке прижало, и приуныла: ему и насильничать не придется. Вон как я млела от него в последнее время. Какой там заставлять. Еще и сама попрошу.

   От этой мысли мне стало и вовсе тошно.

   Меня с ног до головы натерли маслами, волосы расчесали до блеска и накрутили из них всякого, понавтыкав драгоценных шпилек, одели в нарядные шелковые одежки и всю такую душистую и раскрасивую повели в покои к императору.

   Камичиро, по обыкновению, читал. Невольницы препроводили меня и с поклоном нас оставили. Когда двери за ними закрылись, император закрыл книжку и спокойно сказал:

   - Ну что, идем?

   - К-куда? - пролепетала я.

   - Как это куда? В спальню.

   Ох ты ж… Я покорно проследовала за Камичиро в опочивальню, которую ныне видела в первый раз. Она была просторная, как прочие его покои, богато и нарядно убрана, а посреди красовалась огромнейшая кровать с пологом из расшитой ткани.

   Я застыла на пороге, в то время как Камичиро, у постели даже не задержавшись, прямиком прошел в дальний угол и обернулся оттуда:

   - Ты чего?

   - Ничего, - пролепетала я и на одеревеневших ногах сделала несколько шагов, с ужасом косясь на кровать.

   - Нет, если хочешь, можем остаться, – подойдя ко мне вплотную, сказал он.

   Ну, если он сейчас ко мне притронется… Во власти всяческих соблазнительных мыслей (и от ужаса, что мне они так соблазнительны), я глаз поднять не смела. Император устало вздохнул.

   - Никто не должен знать, куда мы пошли. И хватиться нас тоже не должны. Поэтому я объявил, что вызываю тебя на ночь. Чтобы нас оставили в покое. Поняла?

   Я не удержалась и выдохнула с облегчением.

   - Могли бы и предупредить! – вырвалось у меня.

   - Мог бы, – сказал Камичиро. - Но тогда бы не увидел твою растерянную мордашку. Признайся: испугалась, да?

   - И ничего не испугалась, – храбро заявила я.

   - А, ну да, ты ж меня любишь, – сказал он таким тоном, как будто речь шла о каком-то не стоящем внимания пустяке. Я оскорбилась. Так пренебрежительно отнестись к моим чувствам!

   Но проглотила обиду, ибо император где-то чего-то подвинул, часть дальней стенки опочивальни уехала в сторону, и за ней открылся проход.

   - А мы разве не в горы собрались? - удивилась я.

   - В горы можно добраться разными путями, – ответил Камичиро. – Идешь?

   Мы спустились по крутой каменной лестнице и вышли в длинный подземный ход, которому, казалось, конца не будет. Сделан он был на славу: пол, стены, потолок – все сухое и гладкое. По мере того, как мы шли, над нами и немного впереди вспыхивал свет, так что мы не пробыли в темноте и минуты. Сколько ни крутила головой, я так и не смогла понять, откуда исходит сияние, и воскликнула:

   - Это волшебство!

   - Нет. Это знания и умения.

   - Куда мы идем? - через некоторое время спросила я.

   - В очень важное место.

   - О! Да?

   - Да. Я покажу тебе сердце Чиньяня. То, что сделает его влиятельным и великим.

   - Приблуды, да? Мы идем туда, где делают приблуды?

   - Да, – помедлив, сказал император.

   Мне показалось, он как-то не в настроении, так что я не стала больше приставать, и дальше мы шли молча – слышалось лишь шуршание моих шелков. Наконец мы уперлись в каменную плиту. Камичиро приложил к ней ладонь, и она поехала вбок.

   - Ух ты! – снова не удержалась я. – Она открывается прикосновением?!

   - Только некоторых людей. Твоим, например, не откроется.

   - Аааа, – с уважением сказала я. И чуточку приуныла: если у них и такое есть, можно только вообразить, что они еще напридумывали.

   Мы поднялись по лестнице и оказались в большом каменном чертоге с высокими сводчатыми потолками и гладкими стенами. Я так поняла, мы были внутри горы – той самой, Сам Сунь. Здесь тоже было светло, как в подземном ходе, и тоже непонятно, откуда шел свет.

   Помещение было просторное – свободно могли собраться человек, наверное, сто, а может, и во много раз больше. Вдоль стен стояли длинные столы и верстаки. На каждом – куча принадлежностей для изготовления приблуд: железяки, деревяшечки, светящиеся нитки, жидкости, кнопочки, рычажки и всякое другое. Большая часть была мне в диковинку, но многое походило и на то, что использовали в Осколково.

   Из соседней комнаты валил разноцветный дым с едким запахом и время от времени виднелись сполохи синего, зеленого или красного света. Ага – это, стало быть, ворожейная.

   Несмотря на вечерний час, здесь все ещё трудились работники – несколько парней и, к моему удивлению, девок. При нашем появлении они разом поднялись, поклонились Камичиро – и тут же вернулись к своим занятиям.

   Из этой комнаты мы прошли в другую, потом ещё и ещё – и то, что я увидела, меня поразило. Это было заключенное внутрь горы приблудное царство. Здесь были помещения для изготовления приблуд разного рода – и каждое, в свою очередь, делилось на комнаты для изготовления инструментов, частей и составляющих для них, а также для сборки приблуд целиком. Одно из помещений предназначалось для общих сборов и совещаний – и здесь все стены были увешаны огромными досками с разноцветными значками и картами, обозначавшими разные ступени работы и кто за что отвечает. Были покои с подушками и лежанками: в них отдыхали те, кто не хотел надолго отвлекаться – вместо того, чтобы возвращаться в свое жилье, можно было поспать здесь. Была едальня со всякой снедью на перекус. Было место, где держали готовые приблуды, и ещё место, где их испытывали – туда мне позволили лишь заглянуть, но даже то, что успела заметить, было вообще не похоже на то, что мне доводилось видеть прежде.

   Передающие сообщения обручья, которые использовали при мне императоры, - все это игрушки, ерунда. Тут были приблуды для передачи на расстояние не только голоса, но и картинки, подслушивающие, запоминающие и следящие устройства, выглядевшие в точности как насекомые или птицы (мушки-поглядушки – это здешняя была работа), светильники, горящие солнечным светом, и чего только не было еще. Многие приблуды делались для тех же целей, что осколковские или серпентиновые – но насколько они отличались, насколько были проще и в то же время точнее.

   И сам уклад в Жемчужной горе разительно отличался от того, к чему я привыкла в Осколково и что слышала о Серпентиновой долине. Если в Осколково царили шум, гам и беспорядок, то здесь – тишина и безупречная чистота. Нигде не пылинки, все прибрано, все на своих местах. В Осколково и Серпентиновой долине множество артелей занимались множеством приблуд, кто во что горазд – здесь же все подчинялось одному человеку и одной цели.

   Только теперь я осознала наконец, чем были приблуды для Камичиро и насколько он опережал осколковских и серпентиновых: не то что на несколько шагов, а так, что едва-едва видать. И поняла, почему он хранил все это в такой строгой тайне: узнай его соперники, что им грозит, они тут же направили бы все силы на то, чтобы что-то испортить, что-то украсть – ну вот как мы, - лишь бы помешать императору осуществить задуманное. Пока же они считали его безобидным, смешным – как прежнего императора, который попустительствовал изготовлению дешевых поделок – он мог втайне от всех набирать достаточно сил для того, чтобы выступить в полную мощь, когда придет время. Я поняла и то, почему он считал изготовление приблуд таким важным. Продавать купцам путеводные клубки – это крошечки. С помощью того, что я здесь увидела, можно было держать в кулаке весь мир, и безо всякого шлема. Достаточно одних только мушек-поглядушек: запусти в покои врага, узнай все его тайны и крути им, как вздумается.

   Конечно, пока у них не все работало так, как надо, почему Камичиро и таился. Но со временем… со временем…

   Да. Придет время – и он завоюет весь белый свет.

   Походив по разным покоям, мы вернулись в первую комнату – ту, в которую вышли из подземного хода. Камичиро разрешил мне погулять-поглазеть, а сам подошел к одной из девок. Склонился над ее столом, и они заговорили на чиньяньском – она показывала ему что-то там из своей работы и тараторила, а он ей время от времени коротко отвечал.

   Я принялась обходить столы один за другим, рассматривая приблудное барахло. Явор с ребятами показывали мне рисунки шлема – и целиком, и в разобранном виде, заставили запомнить, как выглядит каждая, самая мелкая часть, так, чтобы я сразу ее узнала. Мне не обязательно было красть шлем целиком – все понимали, как это трудно. Но меня научили, как испортить главные части так, чтобы все вместе уже не работало.

   В прежних помещениях ничего похожего я не увидела, но это было самое большое, и здесь над разными приблудами шла работа – может быть, здесь найду?..

   Император засмеялся над чем-то, что сказала девица, и во мне вспыхнули обида и ревность: мне он улыбался-то едва-едва. Я заставила себя сосредоточиться и пошла по второму кругу, тщательно осматривая один стол за другим, одну вещь за другой, невольно задерживая на некоторых внимание, настолько они были чудны́е и вообще не пойми для чего нужные.

   - Не трудись, его тут нет, - сказал Камичиро.

   Он произнес это настолько между делом, что я, поглощенная поисками, даже не поняла сразу, что он перешел на чужедольний и обращался ко мне.

   Но тут же до меня дошло – и я застыла. Спокойно, Малинка, одернула я себя, и откликнулась ему в тон:

   - Чего нет?

    - Шлема, разумеется. Того самого, за которым ты явилась в Чиньянь.

   Ну, все.

   Я медленно обернулась. Император взирал на меня с небесной безмятежностью.

   Что, по его мнению, я должна была сказать?..

   - Я же говорил: от меня не укроется ничего из происходящего во дворце, – заметил Камичиро, присев на край стола. – Правда, что ли, меня провести решила?

   Я по-прежнему безмолвствовала.

   - Не разочаровывай меня, прошу, – сказал император. — Ну же, поведай, как сильно ты меня любишь. Поклянись, что это чудовищная ошибка и что ты знать не знаешь ни про какой шлем, а про Осколково слыхом не слыхивала.

   Он держался непринужденнее некуда, но мне почудилось глубоко скрытое напряжение. Неужели ему и впрямь…

   - Может, и поведаю, - сказала я.

   - А с чудищем сбежать собиралась тоже от сильной ко мне любви? – осведомился Камичиро.

   Нет. Нет-нет-нет-нет-нет….

   - С каким ещё чудищем? – непослушными губами прошептала я.

   - С проклятым. С укушенным демоном. К которому ты, что ни ночь, шастала в запретную рощу.

   Я помертвела. Айю…

   - Что ты с ним сделал?!

   Камичиро не отвечал.

   - Что ты с ним сделал, чудовище?!

   Только бы он не поймал его, только бы не…

   - Что ты сделал? Убил его? Ты, душегуб!

   - Скажем так, – произнес император. – Его больше нет. Ты никогда его больше не увидишь.

   Нет. Нет. Не может быть. Айю… Слезы потекли по моему лицу.

   - Да я сама убью тебя за это! Изверг! Убийца! Гад! Тебя самого убить мало!

   Я бросилась к нему, намереваясь растерзать, но он увернулся и ловко толкнул меня на ближайшее сиденье.

   - Если он тебе так дорог, нечего было его подставлять, – сказал Камичиро, оставаясь нечувствительным к моим рыданиям. – Его схватили недалеко от черного хода, в лесу. Ведь это из-за тебя он туда вылез? В запретную рощу никто бы к нему не сунулся. Никто не хочет навлекать на себя проклятие, нарушая запреты. Но тебе-то, храбрая Малинка из Белолесья, все нипочем.

   Он пошел туда, но зачем… Ведь мы договаривались, что увидимся перед рассветом. Мне и в голову не могло прийти, что он решит пойти туда в другое время, без меня. Видно, он решил разведать, что да как… Ох, Айю…

   - Зверь, душегуб, – рыдала я. – Ненавижу тебя. С самого начала тебя ненавидела. Умереть тебе мало, гадина. Хоть бы дал попрощаться с ним.

   - Еще чего не хватало. Он проклятый.

   - Чтоб ты сдох, – прошипела я. - Сам ты проклятый.

   - Ну, хватит, – сказал император и бросил мне платок. - Утрись. Мы ещё не закончили.

   Он провел пальцем по обручью. Из соседней комнаты раздались сердитые крики, возня, и к нам ввалились Замочек и Веточка. Они волокли под локти Зухру, которая брыкалась, упиралась и вопила изо всех сил – хотя под платками, закрывающими лицо, рот у нее был завязан, поэтому что именно она верещит, разобрать было нельзя.

   - А она-то в чем виновата? - сквозь слезы воскликнула я. - Почто девку мучаете? Что происходит?! Теншин!..

   Переводя глаза с Веточки на Замочка и обратно, я искала на их лицах хоть какие-то признаки поддержки и сочувствия. Тщетно: оба делали вид, что не знают меня.

   - То есть ты хочешь сказать, что впервые ее видишь, - уточнил Камичиро.

   - Ничего не хочу, ничего не впервые! Что вы из меня дуру делаете? Это ж Зухра! Отпустите ее, при чем тут она-то!

   Зухра истошно орала нечленораздельное и отчаянно пучила глаза.

   - Любопытно, – сказал Камичиро. – Зухра, открой личико.

   Замочек дернул за платок, и передо мной предстал… Я схватилась за сердце и вынуждена была опереться о стол, чтобы не упасть.

   - Некрута!

   Тот забился ещё сильнее.

   - А он поумнее тебя, – сказал Камичиро, не обращая внимания на Некрутины завывания. – Ошивался тут какое-то время в лесах. Сумел подобраться поближе к горе и даже кое-что, ему не положенное, увидеть. Конечно, к тому времени переоделся, но мы решили не лишать его радости вновь перевоплотиться в прекрасную Зухру. Она нам всем так полюбилась.

   - Некрута… - шепотом повторила я. Это что ж такое творится?..

   Замочек вынул Некрутин кляп, и тот принялся поносить всех троих самыми срамными словами.

   - Ты что здесь делаешь? – воскликнула я. - Как ты тут оказался?!

   - Покоя мне не было с тех пор, как ты уехала, – ответил Некрута. – Понял, что не могу тебя одну бросить на съедение этим волкам. Ну и вслед за тобой отправился.

   - А чего ж мне не открылся?

   - Боялся, что, если станем общаться, обнаружат нас, – повесил голову Некрута.

   - Не доверял тебе, – встрял Камичиро. Мы с Некрутой говорили на белолесском, но, должно быть, можно было догадаться, о чем. – И правильно делал. Будь он чуточку половчее, а мы немного поглупее, может, ему б все и удалось.

   Он махнул рукой Замочку и Веточке.

   - Уведите его. А мы договорим с Малинкой… из Белолесья.

   Вопящего Некруту утащили. Мы с императором остались вдвоем, если не считать нескольких девок, которые по-прежнему работали за своими столами с таким видом, будто ничего вокруг них не происходит. Я подумала об Айю и снова разрыдалась. Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая лишь моими всхлипываниями.

   - О демоне печалишься? – спросил Камичиро. – Не хочешь знать, что будет с тобой?

   - Да убьете, что еще будет, – безразлично ответила я.

   В тот миг мне было и впрямь все равно. Поглощенная горем, я не в силах была даже бояться.

   - Напротив, – сказал император. – Я тебя награжу.

   Хлюпая носом, я подняла зареванные глаза.

   - Что?..

   - Ты ведь так старалась попасть сюда. Так хотела. На все была готова для этого, - сказал Камичиро. Он говорил спокойно, но в его голосе мне слышался едва сдерживаемый гнев. – Что ж, я воздам тебе за усилия, радуйся. Ты останешься здесь до конца своих дней.