ГЛАВА 22

- Соберись, тряпка.

   Я отхлестала себя по щекам и сурово посмотрела в зеркало. Хватит сопли жевать.

   Два дня после той прогулки я ходила сама не своя. В присутствии императора краснела, бледнела и отвечала невпопад. После третьей бессонной ночи сказала себе: хватит. Возьми себя в руки, дурища, и вспомни, зачем ты здесь. Убивать тебя он не собирается, так сделай так, чтоб это он от тебя размяк, как масло на солнцепеке, и вырви наконец шлем из его загребущих лап. А то ишь, поплыла.

   Теперь, оглядываясь назад, я видела, сколько натворила ошибок. С самого начала мне надо было быть умнее: вместо того, чтобы метаться обезглавленной курицей, позорясь на весь Шихао, следовало действовать осторожно, думать и наблюдать. Оно, конечно, здравая мысля всегда опосля, но теперь стало понятно: дай я себе труд хорошо поразмыслить, веди себя сдержанней и хитрей, я в самом начале испытаний смогла бы вычислить императора, очаровать его и выманить шлем.

   «Чего хочет император?» - вопрос, который я должна была догадаться задать себе сразу. Не тонуть в подсказках, которые только запутывали, не вязнуть в своей одержимости заполучить шлем (будто кто-то сказал бы мне, чужестранке, правду про приблуды), а посмотреть в суть. Император хотел найти себе невесту, и он выбирал: прислушивался и присматривался, оставаясь в тени, пока другие выставляли себя напоказ. Теперь я припоминала множество мелочей, вроде того случая, когда Ворон, пусть и нехотя, послушался Воруйку – а ведь я обратила на это внимание, но не придала значения. А вот Ферфетка подобное подмечала – и, думаю, была из невест, верно указавших на императора Со Фу и тем самым обеспечивших себе защиту от вылета до самого конца испытаний.

   То же касалось и Барбариных наставлений. Я, презирая дамозелек, усвоила лишь внешнюю часть их уловок – и потерпела поражение. Конечно, выученного мною было достаточно, чтобы пронять кого-то вроде Ворона или, скажем, Медка. Но я не сразу поняла (а могла бы), что, в отличие от них, Камичиро не возьмешь хлопаньем ресницами, хихиканьем или грубой лестью. Он и в признание мое не поверил – с чего б ему? Зато теперь, хорошенько задумавшись, я вспомнила, что, пусть Барбара все это и пускала в ход, действовала она куда тоньше. Что за внешне незатейливой дамозельской премудростью скрывалось намного большее – умение забираться в душу, подчинять и управлять. И сейчас, если я хотела раздобыть шлем (или, по крайней мере, убедиться, что мне это не светит), я должна была следовать ее примеру.

   Бантики, улыбочки, кудельки, восторженные взгляды и лесть – все это было внешнее, наносное, и пусть правда работало, но целиком полагаться на это было нельзя. На деле же королева пыталась научить меня другому. Тому, чтобы завладеть умом и сердцем мужчины, чтобы он стал воском в моих руках, в то время как я, зная, что делаю, всегда остаюсь хладнокровной. Помимо того, как завлекать, Барбара учила меня управляться с мужчинами и разбираться в них, а я ее советами пренебрегла.

   Настало время, когда мне нельзя было допустить ошибку. Я и так испортила все, что могла. Отныне я буду поступать умнее. Камичиро не привлекли мои бантики и улыбочки? Что ж, хорошо. Я сумею повести себя так, чтобы стать для него привлекательной. Он не поверил моим словам? Я найду способ убедить императора, что говорила правду.

   Он должен влюбиться в меня. Когда перестанет держать оборону и начнет доверять мне, когда поверит, что преданно его люблю – он мне все расскажет.

   Но мне следует вооружиться терпением. Больше уж я не стану переть напролом. Я буду подкрадываться потихоньку, маленькими шажочками – приручать его, как лису.

   Рано или поздно он начнет есть с моих рук. И вот тогда-то я его и поймаю.

***

Ежели вам, девки, тоже когда-нибудь доведется императоров соблазнять, то вот, пожалуйста: делюсь бесплатно, раскладываю по шагам. Но предупреждаю: это пахота. Коль вы думаете, что оно сплошная веселуха и пряники, так вот нет, и даже не рядом. А все потому, что хуже нет человеку врать (пусть даже он вор и душегуб), притом еще и в себе толком не разобравшись.

   Перво-наперво превратитесь в одно сплошное ухо. Ваша задача – разговорить мужика. Чтоб он беседовал, будто со вторым самим собою, будто вас там и вовсе нет, а есть только он сам – человек, которому он больше всего доверяет. Если он дичок и по первам будет стесняться – не тушуйтесь. Подбирайтесь аккуратненько. Начинайте с невинных пустячков. Пусть к вам попривыкнет. А потом, потихоньку-полегоньку – раскручивайте. Не спешите, чтоб не спугнуть.

   Вопросы задавайте так, чтобы нельзя было ответить «да» или «нет», а что-то рассказать нужно было. Слушайте, кивайте, поддакивайте, уточняйте и направляйте. Начнет у вас что-то спрашивать – не ведитесь. Быстренько отговоритесь и вновь переводите разговор на него.

   Поначалу дело может идти со скрипом. Наберитесь терпения. Всему свое время. Не хочет о чем-нибудь говорить – ну и не надо. Заведите речь о другом. Пусть человек при вас успокаивается. Пусть знает: вы не будете напирать, но всегда готовы выслушать. И никогда, ни за что не осуждайте его! Поддерживайте, хвалите и поощряйте. Очень скоро вы станете для него ценней яхонтов. Еще сам будет за вами бегать и умолять, чтоб вы его еще немножечко послушали. (Камичиро за мной не бегал и не умолял, но это я просто не успела. Я его долгонько раскручивала. Поначалу каждое слово клещами приходилось доставать. А потом – ничего. Чесал языком, как миленький.)

   Второе. Убедите мужика, что он на свете самый что ни на есть восхитительный. Только тут надо подход подобрать. Некоторым достаточно прямо в лоб: ох, вы такой умный, такой храбрый, такой весь из себя распрекрасный – и он сияет, довольный, жмурится, как кот, сметаны наевшись. Ваш с потрохами. Только вели – луну с неба украдет.

   Но если попадется подобный Камичиро хитромордия, тут следует осторожненько. Заходите издалека, обходными путями. Не «ой, какой вы умелый и ловкий», а «ах, я сама бы не справилась». Дурой прикидываться тоже не всегда сработает. Много чести, умным быть рядом с дурой. А вот если вы в чем-то разбираетесь, а он в этом понимает ещё лучше, чем вы – вот тогда он молодец, тогда герой. На фоне дерюги блистать нехитрая штука. А вот ты пойди на фоне парчи поблещи. Если вы – парча, тогда он – истинный самоцвет, а не пустяковая блестяшка. Такое кому не польстит.

   Третье: мужик должен думать, что вы в него влюблены без памяти. Но тут, опять же, не повторяйте моей ошибки. Камичиро не купился, когда я ему в лоб это выдала – и верно, с какой стати. Кроме того, не забывайте, что вы цветок, а не дубина. Не лишайте мужика возможности сделать первый шаг. У меня просто времени не было, я себе жизнь спасала (у вас до этого, надеюсь не дойдет), и пришлось исправляться потом. А когда время есть – пусть сам поймет и сделает выводы. Мужики тупые бывают, вот таким – да, надо напрямки говорить. Но и то, мягонько. Иначе спугнуть можно. А если попадется, зараза, недоверчивый, вот как чиньяньский император, тут надо виться ужом. Тут смутилась, там покраснела, здесь обмолвилась невзначай – и опять в краску: ах, стыдно-то как, не удержалась! Можно устроить так, чтобы он ваши слова как бы случайно подслушал, а вы будто бы не хотите, чтобы он о них знал – и вот тут-то можно развернуться на полную катушку: мечтаю, мол, о нем, ночей не сплю – и все такое. Но тоже – не переусердствуйте. Он должен поверить, будто вы о нем страдаете. А вы уж сами глядите, как лучше. Смотря какой мужик.

   Все это выматывало меня до бесконечности: каждый раз после встреч с императором я возвращалась, как огород перекопав. И не в том дело, что мне с ним было плохо. Как раз наоборот. Может, и есть такие девки, которые могут все это проделывать хладнокровно, а я не могла. Слушала его – и становилось интересно, и расспрашивала уже не потому, что так было нужно, а потому, что сама хотела знать. Он любил помолчать, и быть в тишине рядом с ним мне уже не было неловко. Мы часами могли бродить по садам, цветникам, по горбатым мостикам меж прудов, в которых плавали золотые рыбы – и, спохватившись, я ловила себя на том, что мне приятны эти прогулки. Мне нравится медленно бродить и молчать, и мне хорошо оттого, что рядом молча идет Камичиро.

   Все это раздирало мою душу на части. Я неустанно напоминала себе: он душегуб, людоед, похититель девок, он хочет завоевать весь мир, он шлем наш украл! Но держать это в уме было с каждым днем все сложнее. Все большего труда мне стоило держать себя в руках и помнить, зачем я здесь. Все больших усилий – удержаться и не начать болтать о чем хочется, когда я должна была направлять разговор в нужную сторону. С горечью я вынуждена была признаться себе, что не нахожу в себе сил ненавидеть императора. Все, на что меня хватало – это помнить о цели и двигаться нужным путем.

   Только Айю меня спасал, только рядом с ним я отдыхала. Я навещала его почти каждую ночь, из-за усталости пренебрегая мерами предосторожности: лишь бы добраться до него, лишь бы хоть на часок ощутить мир в душе. Стоило мне его увидеть – и я мгновенно успокаивалась. На то, чтобы болтать, сил моих уже не хватало. Я только просила его: «Посиди со мной». Мы устраивались на бережку, закутавшись в одеялки, и смотрели на воду. Айю беспокоился: говорил, что я изменилась, спрашивал, не заболела ли. Я повторяла, что ничего такого – просто устала. Пыталась шутить – мол, быть наложницей нелегкое дело, а Айю растерянно улыбался в ответ, будто не зная, что на это ответить.

***

Верная своим намерениям, я, несмотря на смятение в душе, в общении с императором не совершила ни одного необдуманного шага. Достаточно уже обожглась из-за своей придури: теперь я продвигалась вперед осторожно, тщательно продумывая каждое слово. Камичиро ни в коем случае не должен был заподозрить, что я пытаюсь обмануть его, и я делала все, чтобы предстать перед ним влюбленной, преданной, верной – но так, будто не хочу, чтобы он это знал.

   Он часто пропадал. Бывали дни, когда я вовсе его не видела, и у меня были основания подозревать, будто он время от времени уходит и по ночам. Однажды во время прогулки я спросила нарочито небрежным тоном, будто ревную, но хочу это скрыть:

   - Вы стали навещать невесту Ферфетту, государь?

   На деле меня интересовало, вернулся ли он к занятиям приблудами. Я готова была руку дать на отсечение, что да. Но заговаривать об этом самой ни в коем случае не следовало.

   - Нет. А тебе что за дело?

   - Должно быть, она была бы рада увидеть вас, – кротко отвечала я. – Простите, что упомянула об этом, ваше величество.

   Памятуя о том, что должна стать самой заправской наложницей, которую видел свет, я вела себя тише воды ниже травы и являла собою образец смирения. Но не перебарщивала: если видела, что это уместно, самым почтительным образом могла высказать свое мнение.

   - Тебе интересно, куда я хожу? – спросил он немного погодя.

   Я низко поклонилась.

   - Что вы, я бы не посмела.

   Не спрашивай о приблудах, яростно твердила я себе, ни за что не спрашивай. Слова такого не упоминай. Он должен сам заговорить об этом!

   А чтобы такое случилось, Камичиро должен был поверить в искренность моих чувств и начать мне доверять. Так что я день за днем рыхлила и удобряла почву. Я давала понять, что счастлива своим местом наложницы, пусть меня и не выбрали в невесты: главное – быть рядом с императором. Временами – не часто – я, невзначай и вскользь, говорила о нас с ним «мы», и если он обращал на это внимание, кланялась и просила прощения за дерзость. О том, что всю оставшуюся жизнь я проведу во дворце, упоминала как о чем-то само собой разумеющемся, желая дать понять императору, что мне здесь так хорошо, распрекраснее не бывает, и служить ему – цель и смысл всей моей жизни. При встрече с Камичиро я каждый раз делала вид, будто безуспешно пытаюсь скрыть радость – при дворе не было принято открыто выражать чувства, но мне нужно было внушить императору, будто я до смерти счастлива видеть его.

   Интересуясь его делами, я всегда спрашивала лишь в общем, никогда не вдаваясь в подробности, и легко отступала, если он отказывался обсуждать что-то. Мало-помалу он уверился, что меня волнует именно он, а не то, чем он занимается, и он понемногу начал делиться со мной – сначала неохотно и кратко, но затем все свободнее и свободнее.

   И мои усилия увенчались успехом: однажды Камичиро упомянул о приблудах сам.

   Я не стала делать вид, будто вовсе не знаю, о чем он, но и излишней заинтересованности постаралась не показать. Представила все так: знаю, о чем он, слышала, пользовалась, но разбираться особо не разбираюсь, да и не по моей части это все.

   По собственному опыту я знала: когда вы относитесь к чему-то со страстью, вам хочется и других этим увлечь. Я рассчитывала на то, что его заденет мое равнодушие, и он загорится желанием убедить меня. Я-то ведь знала: он не просто интересовался приблудами. Он видел в них великое будущее Чиньяня. Его должно было мало не оскорбить то, что кто-то относится к ним пренебрежительно.

   Но вместо этого он сказал:

   - Разве не ты говорила Кумо, что «страсть как интересуешься» приблудами и даже хочешь их делать?

   Как пел сказитель Буян в «Осьмнадцать веков зимы», никогда ещё Хотей Блудович не был так близок к провалу.

   Мои мысли заметались. С дурацкой улыбкой, которая некстати выползла на лицо, я замерла, лихорадочно размышляя, что ответить.

   «Кто вам сказал?» - глупо.

   «Ничего такого я не говорила», – еще хуже.

   «Аааа, вы поймали меня, ваше величество! Да, я здесь, чтобы забрать шлем», – вообще ни в какие ворота.

   - Или думала, я не узнаю? – спросил Камичиро. – Впрямь решила, от меня может укрыться что-то из происходящего во дворце?

   Соберись, Малинка, приказала я себе. Успокойся и не спеши. Ты не можешь сейчас все испортить. Ничего такого он не знает, откуда ему?

   - Ах, да, - смущенно рассмеявшись, проговорила я. – И вправду, было такое. Ими теперь многие интересуются, я всякого наслушалась, вот и увлеклась. Только в Чужедолье женщину к приблудам и близко не подпустят, а здесь все по-другому, вот мне на миг и подумалось… Ведь вы сами говорили: почему мужчинам нельзя красить глаза? Вот и женщинам – почему не делать приблуды? Так я какое-то время думала.

   - Какое-то время? – переспросил Камичиро. – А теперь?

   Мы в это время сидели в саду Двадцати Четырех Сосен. Когда-то, при невестах, здесь было полно народу, а теперь, кроме нас, никого. День был пасмурный, прохладный, но мне вдруг стало жарко. Разволновавшись, я раскраснелась, потупилась и, крутя пальцы, принялась сбивчиво объяснять:

   - Многое изменилось с тех пор, как я сюда приехала. Вы же сами знаете: столько всего случилось… Меня выгнали, потом там в городе я так перепугалась, а вы меня спасли… А когда я решила, что меня казнят… и ждала смерти… для меня и вовсе все изменилось. Я многое передумала там, в темнице. Поняла, что хочу совсем другого…

   - И чего?

   Наступила тишина. Из дворца не доносилось ни звука. Слышно было только, как поют птицы да каплет с деревьев после недавнего дождя.

   Вроде и нельзя было ещё больше покраснеть, но я аж полыхала.

   - Когда вы объявили меня наложницей, пусть и просто для того, чтобы спасти мне жизнь, я подумала: может, это и к лучшему. Может, и хорошо, что мне не нужно быть императрицей, ведь я для этого не гожусь. А так, пусть и на втором, третьем месте после Ферфетты – на любом, какое вы мне назначите – я все-таки могу быть рядом с вами, здесь… В конце концов, ну что такое приблуды для женщины, какой в этом смысл. Как и война, это мужское дело. А я хотела бы… хотела бы…

   - Чего? – ещё раз спросил Камичиро.

   - Может, когда-нибудь я все-таки вам чуточку понравлюсь, - прошептала я. - Я слышала, что наложницы тоже могут иметь от императора детей, пусть они и не становятся наследниками. Но мне этого и не нужно! Мне так хорошо здесь живется, и я подумала, ведь, по вашим обычаям, у нас с вами тоже могла бы быть семья… Пусть рядом с вами будет императрица, мне никаких почестей не надо, мне довольно и того, чтобы… чтобы…

   Я затихла и осмелилась робко поднять глаза. Император придвинулся ближе, его лицо было совсем рядом с моим, и он в упор смотрел на меня, и я, как завороженная, уставилась ему в лицо. Он наклонялся все ближе, ближе… Я закрыла глаза.

   - Ваше величество! Ваше величество!

   Я поспешно отпрянула. К нам поспешал один из советников; подбежав, грохнулся ниц и принялся верещать о каком-то важном и срочном деле.

   Камичиро ушел, а я осталась в саду одна. Голова кружилась, сердце колотилось как бешеное. Я прижимала руку к груди, тщетно пытаясь успокоить дыхание.

   Что это сейчас было? Что сейчас было?!

***

Как добралась до покоев, не помню. Меня теперь повсюду сопровождал табун щебетуний и скопцов, долженствующий надзирать за моим благополучием. Не уверена, что сохранила перед ними лицо; помню только, что, закрыв за собой дверь, рухнула на постель как подкошенная, да так и осталась.

   Потом уснула.

   Мне приснилось, будто я люблю императора – на самом деле, всем сердцем люблю. В этом сне он был самым близким, самым дорогим для меня человеком.

   Он мне не верил – и во сне для меня это было самое страшное. Я понимала, что раз он не верит мне, он меня оставит, навсегда бросит, а я и мысли об этом вынести не могла. Рыдая, я повторяла снова и снова: «Я люблю вас, я люблю вас, ваше величество», не зная, как ещё его убедить, но все стенания были тщетны. Как я ни молила, он отвергал и презирал меня.

   Я проснулась в холодном поту. В окошко протянулись бледные утренние лучи. У постели сидел императорский лекарь, худощавый смуглый мужичок в белых одеждах, и держал меня за запястье. Увидав, что я проснулась, сказал:

   - Хорошо. Жар спал.

   - А у меня был жар? - спросила я и потрогала лоб. Он был ледяной.

   - Вы не помните? Ночью у вас началась лихорадка.

   Он встал, увязывая склянки со снадобьями в узелок. Одну оставил и велел понемногу пить из нее в течение дня.

   Уже у дверей сказал:

   - Вам следует поблагодарить его величество.

   Я подняла глаза.

   - Он послал за мной, так как услышал, что вы кричите во сне. Мы дали вам выпить лекарство, и он всю ночь провел у вашей постели. Ушел, лишь дождавшись меня. Император очень заботится о вас. Вам следует выразить ему признательность.

   Поклонился мне и ушел.

   Так значит, он все слышал. Как теперь появлюсь перед ним, как в глаза ему посмотрю? Мне казалось, я умру со стыда – но разве не того я добивалась, не того хотела? Так почему даже думать об этом не могу?..

   Я уже ничего не понимала.

   Ближе к обеду я наконец поднялась. Из зеркала на меня глянуло бледное, как смерть, лохматое чудище с кругами вокруг глаз. Хороша, ничего не скажешь.

   Я умылась, оделась, навела красоту: причесалась, накрасилась и, в общем, стала напоминать человека. Отправилась на кухню и напекла блинов с яблочной начинкой. Когда императору пришло время ужинать, понесла их Камичиро.

   Он спросил, глядя на блины:

   - Это что такое?

   Я поставила мису на стол и поклонилась.

   - Лекарь сказал, мне следует поблагодарить вас. Мне нечего вам подарить, но я вспомнила, что вам вроде бы понравилось, как я тогда приготовила. Вот и подумала, что…

   Я запнулась и умолкла.

   - Спасибо, - помолчав, сказал император и указал на место за столом: - Садись, поешь.

   - Благодарю, я не голодна, ваше величество.

   - Тогда иди к себе. У тебя больной вид.

   Я попятилась к дверям, как вдруг он сказал:

   - Постой-ка.

   - Да, ваше величество?

   - Напомни, откуда ты.

   - Из Крутограда, ваше величество.

   - И ты приехала одна?

   - Да, ваше величество.

   - Уверена? – спросил Камичиро, упершись в меня взглядом.

   Я растерялась. Почему он спрашивает?

   - Ну… да. Если не считать других невест, то, наверное, да… Вроде бы из наших здесь никого больше не было – во всяком случае, я…

   - Ладно, – сказал он и взмахом руки отпустил меня. - Можешь идти.

***

После того несколько дней я его не видела и даже догадывалась, почему. Возьмешь себе игрушечку позабавиться, а она тебе давай в любви признаваться, любой тут расстроится. Я же использовала это время, чтобы собраться в дорогу. Пора было валить.

   В Чиньяне мне делать было больше нечего. Проснувшись однажды утром, я поняла: до шлема мне не добраться. Слишком много прошло времени: если во время состязаний я ещё могла надеяться на то, что Камичиро не до «Витязя», то теперь-то уж точно он уже десять раз успел разобраться, как там что работает, и мне ему никак не помешать. Что до того, чтобы пробраться в мастерскую и все им там испортить… как ни вертись я ужом, а император меня к приблудам ни в жизнь не подпустит, это было ясно как день.

   Свадьба неумолимо приближалась, а дураку понятно, что после нее мне не жить. Ферфетка не из тех, что потерпит соперниц; пусть она сейчас и заперта со своими приготовлениями, но после того, как воцарится в Золотом дворце, она найдет способ сжить меня со свету. В лучшем случае я отправлюсь тухнуть среди наложниц. В худшем – уж императрица найдет способ извести девку, дерзнувшую приблизиться к его божественному величеству.

   Кроме того – и это было самое важное: мне скорей нужно было спасаться от себя самой. Сколько раз я уже забывалась – скоро совсем забуду, зачем я здесь и кто такой Камичиро. Если так дальше пойдет, я и впрямь зачахну в ожидании милостей моего драгоценного и только и буду жить, в рот ему заглядывая и преданно вопрошая, чем ему в его злодеяниях помочь.

   Ускользнув от бдительного ока щебетуний, я наведалась на хозяйственные дворы. Переговорив с Брунгильдой и не раскрывая своих замыслов, немного больше узнала об устройстве дворца. Сперла с сушильных веревок служанкину одежду – она мне понадобится, чтобы не выделяться, а то теперь у меня были сплошные шелка. Нашла черный ход, через который ввозили снедь для слуг и вывозили отходы, и неподалеку от него припрятала узелок с самым необходимым.

   Как покинуть дворец, я тоже продумала: спрячусь в одной из телег, что выезжают отсюда. В городе продам цацки, которых у меня теперь была целая куча, куплю быструю лошадь, и поминай как звали.

***

- Давай-ка пройдемся.

   Император вломился ко мне в комнату, отобрал вышиванье и за руку потащил прочь из дворца. Придворные наладились было, как обычно, всей гурьбой за нами, но он так на них цыкнул, что они присели – не удивлюсь, если некоторые напрудили в портки.

   - За что вы с ними так? – болтаясь за Камичиро, как котенкина игрушка на веревочке, спросила я.

   - Хочу поговорить без лишних глаз и ушей, – ответил император, таща меня мимо цветников, прудиков и сосновых рощ. Цветущие сливовые деревья, розовые в закатных лучах, щедро осыпали нас лепестками. Я обратила внимание, что тут они какие-то особенные: должно быть, чародеи постарались. Стоило отцвести одним – и тут же начинали другие, так что Золотой дворец все время купался в пенном цвету.

   Распугивая слуг и придворных, мы скорым шагом добрались до дальних садов – как раз там я из кустов подглядывала за О Цзынь и Замочком.

   Камичиро отпустил меня, подошел к пруду и некоторое время таращился на толстых золотых рыб.

   Я молча ждала, пока он ко мне обратится. Первой с императором заговаривать нельзя. Порой я забывалась, но обычно старалась держаться как полагается.

   - Почему ты решила, что ты мне не нравишься? – наконец спросил император.

   Я, как те рыбы, открывала и закрывала рот, не зная, что сказать. Камичиро обернулся.

   - Ты сказала: «Если бы я вам понравилась». Что, по-твоему, я целыми днями с тобой делаю?

   - Забавляетесь? – предположила я. - Покуда невеста Ферфетта не освободится?

   - Забавляюсь… - повторил император. – И стал бы я с тобой «забавляться», если бы ты мне не нравилась?

   Мне очень хотелось сохранить достоинство. Я как можно спокойнее ответила:

   - Может быть, сколько-нибудь и нравлюсь. Но не так, как я имела в виду. Ведь совершенно очевидно, что вы мне не доверяете. А разве можно хорошо относиться к человеку и не доверять ему? Может, вам и нравится проводить со мной время, но ни о чем по-настоящему важном вы со мной не говорите. Держите на расстоянии – когда надоем, без сожалений бросите в любой миг. И я никогда не знаю, о чем вы на самом деле думаете.

   - Ты и сама не больно-то искренна, - бросил в ответ Камичиро. – Чего же ждешь от меня?

   - Ничего не жду, ваше величество. Но когда же я…

   - О да, ты умеешь казаться милой, – сказал император. - И может, ты и правда искренна… в некоторых вещах. Но ты ни разу не призналась в том, что у тебя на уме на самом деле.

   Я сглотнула, похолодев. О чем это он?...

   - Слушать ты умеешь хорошо, – сказал Камичиро. – А вот говорить… Думаешь, я не вижу, сколько раз ты молчала о том, что действительно хотела сказать? Как я могу тебе верить, если из твоего рта вылетает сплошная ложь? Хватит у тебя духу сказать, что ты на самом деле обо мне думаешь?

   А и правда. Что мне терять-то. Все равно никаких уже сил.

   - Хорошо, – сказала я, впервые за время давая себе волю. – Я скажу, что я о вас думаю. Я думаю, что вы ужасный и жестокий человек. Вы хотите подчинить себе мир и для этого не гнушаетесь никакими средствами. Вы лишаете людей работы и избиваете их плетьми. Вы делаете так, что люди пляшут под вашу дудку, а своих мыслей при этом не раскрываете – расшибись я в лепешку, я в жизни не узнаю, что на самом деле у вас на уме. Знаете, как это изводит? А хуже всего, что такой человек мне нравится, я с этим ничего поделать не могу и мне от этого страшно.

   Вот так можно говорить правду и при этом бесстыдно врать человеку в лицо. Даже не знаю, как оно у меня получилось. Я выпалила все это на одном дыхании и, леденея, ждала, что вот теперь-то меня уж точно казнят.

   Камичиро долго молчал, а потом, к моему изумлению, ухмыльнулся.

   - Ладно, – сказал он. – Хорошо. Спасибо, что поделилась. В благодарность и я с тобой поделюсь. Завтра кое-куда сходим.

   - В город опять пойдем? – спросила я.

   - Нет. В горы прогуляемся.

   Я переваривала, остолбенев. А что, так можно было, да? Ну, теперь буду знать, если ещё когда-то быть засланкой доведется. Вместо того, чтобы ловчить и ухищряться, я прямо к главному злодею подойду и доложусь, зачем пришла и что мне от него надо: «Вы супостат и душегуб, а теперь отведите меня в тайное место». И всего хлопот. Знай я с самого начала, что все так легко, уже давно была бы дома.

   Позже я подумала: несколькими словами правды я добилась большего, чем за долгие недели изнурительного вранья.