ГЛАВА 21

Небесный город опустел. Нет, в нем по-прежнему было полно народу: придворные, стража, прислуга, невольники, но для меня без тех, кого я знала – императоров и их невест, он все равно что вымер. Девки уехали, невестин дворец стоял закрытый, пустой. Императоров тоже не было: Огонек, Ворон, Снежок и Золотко отправились на какие-то там рубежи усмирять враждебные племена. Причем черный и белый, как я поняла, уехали вместе. Я не решалась спросить, знал ли Камичиро о них что-то, нарочно ли отдал такой приказ. Но на сердце у меня потеплело: Снежок ведь так хотел быть рядом с Вороном, и я от души надеялась, что у них все наладится.

   Ферфетку переселили в особый императрицын дворец, и туда как муравьи, засновали толпы народу: обшивать ее, наряжать, учить себя вести и всякое такое. Я Ферфетке не завидовала: мало того, что за душегуба замуж идти, так еще и надо целую кучу всего освоить. Я-то до седьмого пота училась одеваться и ходить, как полагается, и то – наложница, мелкая сошка. Чего говорить о будущей императрице: я один раз видела, как она в полном облачении с блюдом на макушке шествовала, то ещё удовольствие. Не так ступи – блюдце-то и разбилось, и начинай по новой. Впрочем, так ей и надо, вредине. Будет знать, как сестриц-невест настойками травить да подсовывать им плащи позорные.

   В Золотом дворце остались Веточка и Замочек, но я их видела лишь мельком, и всякий раз они куда-нибудь неслись очертя голову с кипами свитков и книг. Да и какая разница: мне, как императорской наложнице, нельзя было общаться ни с кем из мужчин, кроме Камичиро. Кроме того, теперь я стала Ли Сан, а она, в отличие от Малинки, с ними даже не была знакома.

   Теперь-то мне стало понятно, как выкрутился Камичиро. Что-то мне удалось разузнать, о чем-то догадалась сама. В ту ночь, когда Буренка вывела меня из темницы, мое место заняла другая приговоренная. Ее нарядили в мою одежду, причесали, как меня, и обезглавили. Прилюдной казнь не была, и если кто и подозревал о подмене, так их подозрения никого не интересовали. Преступницу наказали? Наказали. Ну и все.

   Что же касается появления Ли Сан, тут тоже вышло чисто. Дворец, в котором держали наложниц, стоял в отдалении. Девки, охраняемые взводом скопцов, с внешним миром не общались, а были их там десятки. Одной больше, одной меньше – поди проверь. Все было представлено так, будто Камичиро выбрал меня среди них. Слухи, конечно, ходили, больше того – я ничуть не сомневалась, что многие узнали меня. Но настолько безумных, чтоб высказаться в полный голос или, тем паче, что-то предъявить императору, не нашлось. Ну а что? Ежели Камичиро жизни не жаль, чтоб приближать к себе отравительницу, так это его императорское дело. Кумо и Ами уж точно было известно, кто такая Ли Сан. Но теперь я знала: притворяться императорами выбрали парней из самых знатных и верных престолу семей – сыновей князей, наместников, военачальников. Все «императоры» с Камичиро росли и воспитывались, со многими он дружил. Что бы там себе ни знали Замочек и Веточка, они рта не раскроют.

   Я скучала по ним обоим, да, в общем, по всем. Вот бы пошушукаться со сладким Медком, устроить потасовку с Огоньком, с Веточкой словечком перемолвиться. Если теперь назад оглянуться, ведь веселые были времена. А настала – сплошная тощища.

***

Я Айю так и сказала. Тощища, говорю, все это ваше житье-бытье императорское.

   Айю захохотал: ты, говорит, это Камичиро скажи.

   - Да ты чего, я боюсь его до смерти.

   Выбираться в рощу теперь стало непросто. Это из невестина дворца было близенько: вылезла из окна, перевалилась через стену, чуток пробежала – и ты там. И от тех садов недалеко, где мы с невестами обыкновенно обретались. Теперь совсем другое дело. Мало того, что надо ухитриться пропилить чуть не через весь Небесный город незамеченной, так ещё как-то выбраться из дворца. У меня несколько ночей ушло на то, чтоб понять, когда и где ходит стража, в какое время сменяется, и рассчитать так, чтобы их миновать. Когда в первый раз решилась, сердце от страха чуть не лопнуло. Кралась перебежками, прячась за кустами, пока стражники мимо топали, все казалось – вот сейчас заметят, поймают! Но ничего, обошлось, добралась благополучно. А со временем навострилась, и вовсе стало дело плевое – похлопотнее, конечно, чем прежде, но ничего.

   В первый раз очень переживала: почему-то взбрело в голову, что Айю пропал. Приду – а его нет. Что буду делать? Но он бродил по кромке воды, будто меня поджидая, и, как мне показалось, очень обрадовался. Доложила ему последние новости: я, говорю, теперь царская наложница. И покрутилась перед ним в новых одежках:

   - Нравится тебе? Смотри, у меня и волосы теперь другого цвета!

   Айю сказал, ему все равно, как я выгляжу.

   Мне стало ужасно обидно, но я так по нему соскучилась, что не хотела ссориться и потому постаралась не показать, как расстроена. Я о нем целыми днями только и думала, даже в темнице, а ему, видите ли, все равно. Видать, как я ни пыталась, а по лицу было заметно, что я скуксилась; Айю примирительно тронул меня за рукав.

   - Мне все равно, но не так, как ты думаешь, – сказал он и запнулся. - Просто… по-моему, ты всегда красивая.

   Я повеселела.

   Мы стали часто видеться. Что ни ночь, я – прыг в окно. Айю встречал меня на берегу: иногда мы сидели на валуне, болтая ногами и глядя на воду, иногда бродили по бережку, порой ловили и запекали рыбку. Я рассказывала, как мне нынче во дворце живется. А жилось – ну, как сказать... Не плохо, но и не больно-то радостно.

   Раньше весело было и как-то по человечески, это ж рехнешься всем семи императорам каждый раз почести воздавать. А теперь все вернулось в колею, и развели канитель. Ныне каждый раз, когда Камичиро выходит, прислуга давай вопить на всю округу: «Император идет! Император идет!» - и все, кто попался на пути, ниц падают. Хорошо, когда погода сухая или под крышей находишься, а если снаружи и дождь? Так и ходи грязный и мокрый.

   Я Камичиро часто сопровождала. По утрам он обычно занимался государственными делами, а я была предоставлена сама себе. Зато потом – стучит придворная щебетунья: его величество тебя требует. И немедля лети на крыльях ветра. Чаще всего звал гулять: сам впереди шествует, я в двух шагах позади семеню – ни ближе, ни дальше, так положено.

   И молчит. Походим так час-другой – и отпускает. Ни здравствуйте, ни до свидания.

   Или может к себе в покои позвать. Что-то пишет или читает, а я просто сижу. И тоже – хоть полдня так может. Не смотрит на меня, ничего не говорит. Побуду – и иду восвояси.

   - Держит меня при себе, – как-то раз поделилась я с Айю, - а к чему, не пойму.

   Айю сказал:

   - Может, ты ему нравишься?

   Я как раз рыбу ела и косточкой поперхнулась: долго кашляла – слезы пошли, пока Айю меня по спинке похлопывал.

   - Да ты что, - говорю, - он даже в сторону мою не смотрит.

   Однажды я все же собралась с духом и решилась спросить у его величества, к чему это все.

   - Пожалуйста, – ответил он.

   - Чего пожалуйста? – не поняла я.

   - Ты, видимо, хотела сказать «спасибо» за то, что я нашел способ спасти тебе жизнь. Просто ты плохо знаешь чужедольний и у тебя почему-то вырвались другие слова.

   Ага, подумала я, прям до смерти благодарна, что ты мне, ни в чем не повинной, голову не отрубил. Огромная вам признательность в меду и малине.

   Но вместо того, конечно, давай лепетать, что спасибо вам, ваше величество, за ваши безграничные милости. Только я в толк не возьму, зачем при себе поселили, когда для наложниц отдельный дворец имеется.

   - Ну, ты ж сказала, что любишь меня, – ответил, не поднимая глаз от книжки. – Тебе разве не в радость находиться рядом с любимым человеком?

   Я-то уже разогналась и едва не ляпнула, что мог бы и домой отпустить подобру-поздорову, раз такой милосердный, но вовремя прикусила язык, а после этих слов поняла, что нечего об этом и заикаться. Сказала ведь, что люблю? Сказала, а слово не воробей. Мне тогда, конечно, не до раздумий было, а теперь я угодила в собственную ловушку. Не идти же на попятный: прощенья просим, ваше величество, соврала, а можно я теперь домой поеду?

   Я ни разу не упоминала при Айю про шлем; не сказала ему про признание в любви, да и про этот разговор с императором тоже. Не потому, что он бы не понял – он, такой умненький и славный, считал себя хуже всех. Но в запретной роще, которая была так близко от Небесного города и вместе с тем так бесконечно от него далеко, у поблескивающего под ночным небом озера, я будто была другим человеком – вернее сказать, становилась самой собой. Это в Золотом дворце я была притворщицей и врушкой. А здесь все, что там было так важно, таяло, словно дым на ветру. Рядом с Айю я не была ни дамозелькой, ни какой-то там куртизанкой, ни императорской невестой. Я снова становилась собой, Малинкой, и отдыхала душой.

   Но делиться с Айю было легко. Ему я могла признаться, что боюсь императора.

   - Боишься? – переспросил Айю. – Почему?

   Я фыркнула.

   - А ты б не боялся? Хотя тебе чего, он же только девок жрет.

   - А-а-а, - немного погодя, сказал Айю, будто что-то припомнив. – Ты об этом.

   - Ну пропали же девки-то?

   - Да, – согласился он. – Пропали.

   - Ну вот. И я, того гляди, пропаду.

   И ведь не то чтоб император плохо со мной обходился. Не грубил, не орал никогда. Но теперь, когда я знала, кто он, каждый раз, когда он начинал гневаться, у меня поджилки тряслись. А ну как прикажет схватить меня, порубит на кусочки, изжарит и съест? Бррр…

   - Боишься, значит… - повторил Айю.

   - Известное дело, боюсь. Как глянет зелеными своими глазюками…

   - Но ты ведь не знаешь точно, что случилось с теми девушками. Почему ты думаешь, что он их съел? Может, он вообще ни при чем.

   - Да ну конечно.

   - Так попроси его тебя отпустить. Он же помог тебе избежать казни. Значит, не желает тебе зла.

   - Вот пойди и сам попроси! Сходи во дворец, поговори с ним. Пусть он указ напишет, что ты не проклятый, чтоб ты зажил наконец как человек. Я глаза-то боюсь поднять на него. Полюбуюсь вот, как ты его о чем-нибудь попросишь.

   Айю посмеялся и сказал:

   - Это другое.

   - И ничего не другое. Он страшный знаешь какой? Вроде порой смотришь на него – парень как парень. Но ни в жизнь не поймешь, что у него на уме. Сидит, например, пишет или читает, а сам думает, как из меня щи сварить.

   - Да не будет он из тебя варить никакие щи, – раздраженно сказал Айю. – Брось выдумывать. Наслушалась сказок и веришь.

   - Ага, а где те девки тогда?

   - Ладно, хватит про твоего императора, – он поднялся. - Пойдем, что-то хочу тебе показать.

   Айю повел меня вдоль берега в лес. Значит, подумалось мне, он все же, хотя бы иногда, покидает запретную рощу?.. Было темно, и, чтобы не потеряться, я держалась за его рукав. Шли мы довольно долго – наверное, ещё столько же, и дошли бы до самой Сам Сунь. Где-то на полпути к горе Айю остановился и сказал: «Смотри».

   Мы вышли на полянку. Здесь на маленьком мшистом болотце расцветали белые цветы. Похожие на наши кувшинки, они были огромные: с хорошее блюдо или даже больше. Раскрывая широкие белые лепестки, они нежно светились во мгле. У меня перехватило дыхание, до того это было красиво.

   - Мы называем их шииман, «ночное солнце», – тихо сказал Айю.

   Мне подумалось, что он и сам похож на эти цветы.

   Я взяла его за руку – не прикрытую тканью. Он попытался, как обычно, отнять ее, но на этот раз я не позволила.

   - Айю, – я крепко держала его за руку. – Прошу, поедем со мной.

   - Куда?

   - Я уже говорила. К нам, в Белолесье. Пусть тебя здесь считают проклятым, но там…

   - И что я там буду делать?

   - Что захочешь! Ты умный, ты сможешь найти любое занятие…

   - А ты? Бросишь своего императора?

   - Он не мой. Я ему не нужна.

   Он отнял руку и холодно сказал:

   - Я никуда не поеду.

   - Айю…

   - Нет, - он взглянул мне прямо в глаза. – И больше речь об этом не заводи.

   - Но…

   - Мое место здесь. Я уеду отсюда. Никогда.

***

- … …. …. ….?

   - А? Что?

   Я подскочила от неожиданности. Камичиро – неслыханное дело! – что-то сказал, а я, привыкши, что он вечно молчит, в очередной раз унеслась мыслями в дальние дали. Спохватившись, я поспешно отвесила низкий поклон:

   - Прошу прощения, ваше величество. Я не расслышала.

   Заливаясь краской и потея от страха, я ждала. Императора, витая в облаках, прослушала! Как пить дать, убивать будет.

   Камичиро принял бесконечно терпеливый вид человека, у которого таких дурных, как я, ещё целое государство, и повторил:

   - Я сказал, что сегодня вечером иду в город, и спросил, хочешь ли ты пойти со мной.

   Растерянно хлопая глазами, я не сразу нашлась, что ответить. Это не приказ? Он меня что – приглашает?!

   «Да нет, что-то не хочется», – вот первое, что полезло на язык. Это я проглотила.

   «Зачем спрашиваете, вы же можете приказать», – и это я удержала. Дура, одернула я себя, хотел бы, так приказал бы.

   - Ну разумеется, ваше величество, – с поклоном выдала я разумное третье. – Почту за честь.

   Когда солнце начало клониться к закату, нас в нарядном коробчонке довезли до Нижнего города и высадили у ворот. Мы вошли в город пешком, растаяв в толпе, как масло в каше.

   - А чего вы вашу невесту Ферфетту не позвали? – поспешая за ним, спросила я. – Обидится ведь, что вы ее забросили.

   - Будущей императрице полагается пребывать в уединении, посвящая все свое время подготовке к замужеству и вознося небесам молитвы о здоровье императора и благополучии страны. После свадьбы у нас будет целая жизнь, чтобы пообщаться.

   Ага, вот в чем дело. Я, стало быть, навроде временной забавы, покамест Ферфетка занята. Я подавила досаду: какое мне дело, в конце-то концов.

   Камичиро неторопливо шел по улице, ловко избегая столкновений со снующими людьми, я следовала на полшага позади, стараясь поступать так же.

   - А почему в этот раз никто не кричит «Император идет!» и никто не падает ниц? – спросила я.

   - Потому что я здесь не как император, а сам по себе.

   - И вас не узнают?

   - Нет, не узнают. Как я выгляжу, знают только во дворце.

   - Странно, – сказала я. – Разве подданные не должны знать в лицо императора?

   - Ну уж если должны, то все, – сказал Камичиро. – А то в столице будут знать, а за ее пределами нет. Это разве справедливо?

   - А по-моему, это опасно. Вот подменят вас – ой, тьфу-тьфу, конечно, не вас… ну, императора вообще. А люди и не узнают.

   - Ну а если будут знать, не опасно, по-твоему? Без охраны вообще никуда не выйдешь. А так – пожалуйста.

   - И зачем вам это?

   - Ну… - он приостановился и пожал плечами. – Церемонии временами надоедают. Хочется провести время, как обычный человек.

   - Это как когда вы плетьми собственнолично людей стегали? - не удержавшись, брякнула я, и тут же съежилась. Ой, дура!...

   Камичиро обернулся, чтобы внимательно поглядеть на меня, и сказал:

   - Да. Как тогда.

   И продолжил путь.

   - Стражу могли бы послать, – подсказала я. - Чего самим-то черную работу делать. Или вам это в радость?

   Да что ж такое-то! Язык мне отрезать, как Буренке, может, тогда перестану лишнее молоть!

   - Да-да, – как ни в чем не бывало, сказал император. - Еще как в радость. Люблю на досуге кого-нибудь поизбивать. Еще пытками время от времени балуюсь.

   Ты смотри, он шутит еще.

   - Между прочим, жизнью рисковали, - заметила я. - Вас могли и прикончить. Люди, которых вы работы лишили, на вас очень были злы и обижены.

   - Что поделать, - ответил Камичиро. – От всего не убережешься. Не думаю, что я и остальные сильно рисковали. Нас с детства учат постоять за себя. А что касается несчастных лишенных работы людей – так им всем давали возможность делать приблуды со знаком жемчужины. Однако среди них не нашлось ни одного, обладающего нужными навыками или хотя бы желанием научиться делать хорошие вещи вместо позорных подделок. И ты бы это знала, если б потрудилась хоть что-то выяснить, прежде чем обвинять.

   Тем временем мы вышли на улицы понаряднее. Людей здесь было поменьше, лавки выглядели богаче и чище, и отовсюду пахло вкусняшками. Камичиро остановился возле местечка, где прямо на улице жарили и продавали сладкие пирожки, спросил: «Хочешь?» и заказал нам два.

   Пока мы ждали, я обратила внимание, что на нас глазеют, и прошептала ему:

   - На меня таращатся. Думают, небось, для чего чужеземка чиньяньскую одежу напялила.

   - Они не на тебя смотрят, а на меня, – ответил Камичиро, принимая у хозяйки пирожки. Расплатился, один дал мне и с наслаждением впился зубами во второй. Я попробовала: уй, и верно, вкусно! Надо будет потом ещё попросить.

   - Потому что вы император? - жуя, невнятно спросила я.

   - Нет, потому что я красивый.

   Я не удержалась и фыркнула, оплевав пережеванным пирожком прохожего. Тот покрыл меня отборными, насколько я могла судить, чиньяньскими ругательствами. Доев и утираясь платочком, я заметила, что император-то прав: если присмотреться внимательно, можно было заметить, что смотрят в нашу сторону в основном девки. И не стесняются посылать Воруйке улыбочки. Эй, вы, козы, я тут! Он не один гуляет, между прочим.

   - Уж больно много значения придают у вас мужской красоте, - ядовито заметила я.

   - И что в этом плохого?

   Я пожала плечами.

   - Да ничего. Но как воевать-то будете столь нарядные? - окинув взором его шелка и драгоценности, осведомилась я. – Глаза даже красите. Фу.

   - И как же накрашенные глаза мешают воевать? – спросил Воруйка.

   - Ну я не знаю. По-моему, мешают, и все. У нас девки так не пихтерятся, как у вас мужики.

   Камичиро огляделся, взял меня за запястье и сказал: «Пойдем-ка».

   Быстрым шагом мы миновали несколько улиц и зашли в кабак, где посреди большого зала голые до пояса мужики дрались между собой, пока остальные, встав в круг, за них болели. Камичиро скинул расшитый кафтан и отдал мне, оставшись в штанах и длинной белой рубахе.

   - Ваше величество, вы же не собираетесь…

   - Ступай туда, – велел император и подпихнул меня. - Иди же!

   Тут только я заметила, что внизу одни мужики; желающие посмотреть на бои девки выстроились у перил наверху. Я поднялась по лестнице и присоединилась к ним.

   Камичиро подошел к мужику, принимавшему ставки, и что-то сказал. Тот сделал у себя пометку и кивком велел подождать. Когда двое, что дрались, закончили (побежденный уполз, весь в кровище), в середину круга вышли Камичиро и громила с пудовыми кулачищами, супротив которого император глядел сущим кузнечиком. Что он творит, дурила худосочная? Ему ж ни в жизнь такого не победить.

   Громила ринулся на Камичиро, и я зажмурилась от страха. Прибьет, как пить дать прибьет!.. Некоторое время я знай себе с закрытыми глазами попискивала, когда снизу доносилось «бум» да «бах» и ещё смачные хрусты. Осмелившись приоткрыть один глаз, обнаружила, что здоровяк мечется в кругу, как разъяренный бык, раз за разом нападая на императора, а тот вьется вокруг него оводом, время от времени взлетая и жаля то ногой, то кулаком. Только я перевела дух, решив, что, может, все не так плохо, как громила достал императора и тот, на миг зависнув в воздухе, всем телом грянулся оземь. Я снова закрыла глаза.

   - Ох, что я Со Фу скажу… - скулила я, влажными от волнения ладошками комкая кафтан.

   Между тем снизу донеслось смачное «хрусть» и «бум». Толпа взревела, а я зарылась в императорскую одежу лицом. Вот и все, прибили соколика. Как останки его домой понесу? Что в Золотом дворце говорить стану? Ой, мамочки…

   Меня похлопали по плечу, и я взвилась, чуть сердце не выскочило.

   - Чего прячешься, идем.

   Передо мной стоял Камичиро. Девки вокруг ликовали и всяко выражали свое восхищение. Я глянула вниз: бесчувственного громилу уволокли, в то время как в круг выходили следующие противники.

   - Но как вы…

   Ты смотри, даже не взмок. Только струйка крови бежала из уголка рта.

   - Вам надо ранку…

   - Одежду мою верни, – перебил Камичиро.

   Я поспешно встряхнула и развернула кафтан.

   - Эй! Ты чего такое с ним сделала?!

   Я глянула – ох, и правда. После моих потных ручонок богатый наряд был весь жеваный-пережеваный, да ещё в пятнах краски с моего лица.

   - Ох! Простите, пожалуйста, простите, ваше ве…

   - Замолчи, - быстро сказал он, и я спохватилась: и правда, услышат же. – Будешь наказана, – сказал Камичиро, пока я помогала ему надеть кафтан и подпоясывала.

   - Как?

   - В два раза дольше будешь со мной завтра сидеть.

   - Какое же это наказание, – пролепетала я, хлопая ресницами. – Это награда, ваше величество.

   Он скривился, точно с полыни – как и каждый раз, когда я пыталась ему что-то втюхать из дамозелькиного набору.

   Мы сошли вниз. Я усадила его где потише, принесла воды и взяла у императора чистый платок (мой был весь в масле от пирога). Смочила уголок и, взяв его величество за подбородок, принялась вытирать кровь.

   - Все бы вам, мужикам, драться, – сказала я, отмыв кровь и промокая ранку сухим уголком платочка. – Подержите так, ваше величество, пока кровь не остановится.

   Камичиро, поморщившись, послушно прижал к ранке платок и уточнил:

   - То есть накрашенные глаза все же драться не мешают?

   - Вам виднее, – ответила я. – Вы для этого в драку полезли? Чтобы меня убедить?

   - Денег хотел заработать, – сказал император и погремел кошелем. – Пойдем в приличное место, закажем роскошной еды.

   – Вам из казны не дают, что ли? Бедствуете?

   - Ну почему. Дают и не бедствую. Но это совсем другое дело. Так чего хочешь поесть?

   - Только не моченых червей этих ваших, я видеть их уже не могу.

   - Как скажешь, - ответил император. - Говядина подойдет?..

   Говядина, она всегда к месту. Главное, чтоб еще приготовили хорошо, а то здесь из любого съедобного несъедобное сделать могут.

   – Больше не надо такого, пожалуйста, – выходя вместе с ним на улицу, сказала я. – Со Фу мне голову снимет, что я вас гулять повела, а вы вернулись окровавле́нный.

   - Будто ты могла мне помешать, – хмыкнул Камичиро и опять скривился – видать, саднило. Я едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Тоже, герой.

   Смеркалось, повсюду зажигали разноцветные фонари. Мы дошли до площади, на которой показывали кукольное представление. В куклах я не без смешанного с тревогой изумления по императорскому убору узнала Камичиро… и Ферфетку! Разряженная в пух и прах невеста с пышными пшеничными кудряшками падала ниц перед императором и всячески перед ним пресмыкалась, а стоило ему отвернуться, тут же выпрямлялась во весь рост, принимала горделивую осанку и писклявым голоском направо и налево раздавала указания. Кукольный же император лучился довольством и что-то сообщал народу, явно не замечая, что за его спиной творит императрица.

   - Что он говорит? – спросила я у Камичиро.

   - Рассказывает людям, что такова должна быть истинная императрица: кроткая да послушная. Таких в Чиньяне не сыщешь, надо из Чужедолья выписывать. Зато теперь заживем: мирно да сытно.

   Тем временем кукла-император уснул, а кукла-Ферфетка открыла ворота и впустила в город толпу чужедольцев, которые принялись в нем хозяйничать.

   - Ну а пока император ни сном ни духом, страну с подачи императрицы захватят чужедольние и наведут здесь свои порядки.

   Кукольный император проснулся, повел глазами, узрел, что произошло, и принялся довольно потешно рвать на себе волосы.

   Камичиро засмеялся, и мы потихоньку просочились прочь.

   - Вы их накажете? - поспешая за ним по улице, вопрошала я. – Велите казнить?

   - Тебе лишь бы кого казнить, – ответил Камичиро. – Смотри, до чего кровожадная. По-моему, пусть себе смеются, если им от этого легче. Кроме того …

   Я так и не узнала, что там кроме того, потому что в этот миг Камичиро подхватил меня, крутнул и прижал к стене. Я только собралась пискнуть, сомлеть или возмутиться, как мимо нас прогрохотала телега, груженая громадными бочками и влекомая взбесившимися лошадьми. Тяжеленные бочки падали и, подпрыгивая на кочках, катились по улице. Народ взбаламутился: одни бежали за бочками, другие от них, третьи за вторыми, напирая и давя друг друга; где-то что-то упало и грохнуло, кто-то завопил, и воцарились суета и сумятица.

   Посередь всеобщего переполоха один лишь император стоял неколебим, как скала, защищая меня от всеобщего смятения. Мимо нас перла всполошившаяся толпа, и на Камичиро надавили так, что он прижался ко мне всем своим божественным телом.

   Я слышала, как бьется его сердце, чувствовала исходящее от него тепло. Втянув воздух, невольно вдохнула запах – горьковатый, но довольно приятный – трав, которыми здесь принято было перекладывать одежду. Перед моими глазами покачивалась императорская сережка (смарагды на длинной цепочке) – я уставилась на нее, как завороженная, а когда перевела взгляд, совсем близко узрела золотистую, шелковую, гладкую кожу...

   Ой, мамочки… Он что, начинает мне нравиться?!

   Тут небеса померкли, и все заволокло пеленою. Люди чихали, орали, ругались, и переполох поднялся пуще прежнего.

   Мука. Кто-то рассыпал муку.

   - Ваше величество, – шепотом сказала я прямо в его одежду.

   - Что? – так же шепотом ответил Камичиро.

   - Вы весь белый.