ГЛАВА 20

Тусклый свет скупо сочился сквозь крохотное окошко под потолком, озаряя пук соломы, каменный пол, щербатую мису с бурым хлебовом. Который день я коротала в темнице, дожидаясь решения своей участи.

   Так вот ты какой, император всия Крайсветной, вор, душегуб, пожиратель девок. А ведь чуяло мое сердце, неспроста я тебя Воруйкою нарекла. Вот, значит, кто похитил шлем и намеревался весь мир держать под своею пятою.

   Каждый день по нескольку раз ко мне заглядывали суровые люди, прикладывали к разным частям тела горячие угольки, вопрошая: кто меня послал? Зачем я надумала со свету сжить божественного? В подземелье пахло, как на празднике, когда жарят порося. Что я могла ответить? Одно и то же. Но одно и то же их не устраивало, так что приходилось им снова и снова меня пытать, в надежде, что я чего-нибудь свеженькое придумаю. Я б и придумала, если б могла. Уже и живого места на всем теле не осталось, а они все не унимаются. Я говорю: откройте, люди добрые, в чем признаться-то надо, все скажу! А они – нет, так, мол, нечестно, мы правду хотим. И снова – за угольки.

   Сколько времени прошло, не знаю. Болело все – страсть. Иногда немного утихало, тогда удавалось немножечко поспать. Так дни и бежали. Неспокойный сон – серое хлебово – угольки.

   И вот наконец сам божественный ко мне пожаловал. Выздоровел, стало быть. Не до конца я, душегубка, его уморила.

   - Император идет! – услышала я еще издалека. - Дорогу божественному!

   И явился, в сопровождении толпы сановников. Я бухнулась ниц, как полагается при появлении его величества. Пока их было семеро, нам дали послабление, потому что это ж так и будешь целыми днями на земле валяться – перед одним преклони колени, перед другим. А теперь, значит, правда вскрылась по несчастливой внезапности, и все должны были Камичиро полные почести воздавать. Тем более я, презренная преступница. Как только императора видишь, непременно прострись на полу и молчи, глаз не поднимая, покуда божественный не прикажет иное.

   Так что я простерлась и молчала. Хотя ой как хотелось постонать. Тело болело жуть, да ещё оковы запястья натерли – все руки зудят, в синяках. Я скорчилась на холодном полу, дожидаясь, пока Камичиро позволит подняться, и слышала только перешептывания, шорканье ног и покашливанья.

   Потом стало так тихо, что мне показалось – ушли. Но головы я поднять не смела. И правильно. Бесконечность спустя я наконец услышала: «Встань».

   Гремя цепями, я с трудом выпрямилась во весь рост и обнаружила, что в подземелье мы остались вдвоем. Я по одну сторону решетки, Воруйка – по другую. Несмотря на свои страданья, я не могла не заметить, как он исхудал. Он и так-то не мог похвастаться обширными телесами, а теперь от него и вовсе половинка осталась. Лик бледный, скулы торчат. А закутанный в плащ с пышным мехом, казался совсем былиночкой. Ничего удивительного: если его от яда отпаивали, как меня, с горшка небось не слезал сутками.

   - Зачем ты хотела меня убить? – спросил император, и тихий голос его гулко разнесся под мрачными сводами подземелья.

   Я могла ответить только то же, что уже сто раз повторила ребятам с угольками.

   - Я не хотела, ваше величество! Я же приехала замуж за вас выйти, к чему мне вас травить?

   «Убей я вас, шлема мне точно не заполучить, пусть от этих надежд и остались одни лохмотья». Но этого вслух говорить не стоило.

   - Сами подумайте, я ведь из своего кубка вам выпить дала, это меня отравить хотели.

   - И кому же нужно было травить тебя? - спросил Камичиро.

   - Вот уж не знаю. Может, тем, кто мне подсунул пойло, из-за которого я на весь дворец осрамилась? Тем, кто мне плащ с позорной вышивкой подарил? Или той, которая в меня ножичками хотела швыряться – и убила бы, если б Замо… его вели.. господин Кумо ее не остановил. Она это, больше некому!

   - То есть ты хочешь обвинить принцессу, - нехорошим тоном уточнил Камичиро.

   - Не хочу я никого обвинять! Но и умирать не хочу за то, чего не делала. Ваше величество! – взмолилась я. – Жизнью клянусь, я вас не травила! Как раз перед тем, как вы… ну, поперхнулись, мне О Цзынькина невольница чегой-то в кубок подлила. А пироги мои все ведь ели, и я тоже, и никому плохо не стало, так?..

   - Хорошо, – после долгого молчания сказал император. – Я это расследую.

***

В тот же день быт мой в темнице переменился. Меня освободили от оков. Пришли две невольницы, принесли чистую одежду и теплой воды, помогли вымыться и переодеться. Охапку соломы заменили на хорошую постель. Затем явился императорский лекарь, наложил повязки на запястья и дал мазь от ожогов.

   Ребята с угольками больше не приходили.

   Миновало ещё несколько томительных дней. Ожоги понемногу заживали. Я стала лучше спать и немножко отъелась: вместо водянистого серого хлебова, которое давали до сих пор, мне стали четыре раза в день приносить еду с дворцовой кухни. В иной еде я даже узнавала руку стряпухи, которая кормила нас в невестином дворце. И что примечательно – еда была почти человеческая, никаких там червей и куриных лап. Я отжиралась жареным мясом, тушеными овощами, горячими лепешками с творогом, и даже сладкое временами давали.

   В общем, жизнь налаживалась.

   Камичиро явился через несколько дней – и, как давеча, мановением царственной длани велел всем сбрызнуть, чтобы мы остались наедине.

   - Ты была права, – сказал он. – Действительно, невольница подлила тебе в кубок отраву по приказу принцессы О Цзынь.

   Я просияла было, но он не спешил греметь ключами, отпирая темницу. Что-то было не так.

   - Значит, я могу быть свободна, – несмело уточнила я. – Раз выяснилось, что я не виновата.

   - Ты так думаешь? И как ты себе это представляешь?

   - А чего тут представлять-то, – сказала я. – О Цзынь виновна, ее и наказать.

   - Ну да, – сказал Камичиро. - Принцесса дружественного нам государства приезжает для предположительного заключения брака, а я обвиняю ее в покушении на убийство какой-то никому не известной девицы из дикой северной страны. Которое даже невозможно доказать, потому что (а я могу тебя в этом уверить), даже если невольница признается на допросе в том, что получила приказ от О Цзынь, принцесса ответит, что ее оговорили. И будет твое слово и слово невольницы против слов принцессы. Как думаешь, кому поверят?

   Я промолчала. Понятно кому.

   - То есть мы ложно обвиним принцессу – повторяю, соседней и дружественной нам страны. Как думаешь, что будет потом?

   Я опять ничего не сказала. И без того было ясно: они обидятся, объявят войну или еще что-нибудь в этом роде, а моя жизнь для Камичиро определенно таких хлопот не стоила.

   - Вместе с тем, – продолжал он, – все во дворце и за его пределами знают, что одна из невест пыталась убить императора и ждет наказания в заточении. Ты приехала сюда, чтобы стать императрицей. Скажи мне – представь, что ты правительница, - что я должен предпринять?

   Я сглотнула, похолодев, и посмотрела ему в глаза. Обычно, когда смотришь в глаза людям, в них есть глубина, их выражение меняется, по ним можно понять, о чем думает, что чувствует человек. Но в зеленых глазах Камичиро не отражалось ничего. Они были как зеркало, как озерная вода – ты видишь там свое отражение и ничего, кроме.

   Мне стало жутко.

   Я не собиралась убивать императора. Я это знала, он это знал, люди, проводившие расследование, это знали. Но никто из них, включая правителя Крайсветной, не мог наказать О Цзынь, не мог даже обвинить ее во всеуслышание. Даже если бы О Цзынь удалось меня убить, она вышла бы сухой из воды; что говорить о том, чего не случилось. Ради добрых отношений с соседней страной дело замнут – никто не станет поднимать шум и ссориться с правителем царства Священного Лотоса из-за какой-то никому не ведомой Малинки. Зато всем известно, что Малинка беседовала с императором и дала ему попить ягодной водички, после чего божественный едва не отправился к праотцам. Есть преступление, есть виноватая, и если император меня не накажет, вонь поднимется на весь Чиньянь и за его пределами. Люди станут задавать вопросы: что же это за император за такой бесхребетный, что отпускает убийц на волю. А у Камичиро, насколько я успела узнать, и так с самого восшествия на престол забот полон рот. Вот ему ещё не хватало из-за меня канителиться.

   И ничего бы не изменилось, даже если бы все знали правду. Все точно так же понимали бы, как следует поступить.

   - Да, верно, - прочитав эти мысли на моем лице, сказал император. – Вижу, ты все поняла.

   - У вас ничего не выйдет, - пересохшими губами прошептала я. – У нас знают, куда я поехала и зачем. Князь этого так не оставит. Он… он объявит вам войну!

   - Пусть объявляет, – покладисто согласился Воруйка. — Но князь далеко, а О Цзынь близко. Пока ещё он сюда доберется со всем своим войском. Если, конечно, вообще решит беспокоиться из-за одной неразумной девицы.

   Разумеется, он был прав, и я это понимала. Никакой войной, конечно, наш князь на него не пойдет, это я так уж сказала, от безнадежности. Конец мне пришел, и никто за меня не вступится.

   Я упала на колени. Мне доводилось слышать басни о богатырях и поляницах, что, не моргнув глазом, принимали смерть с гордо поднятой головой. Но я не была ни богатырем, ни поляницей. Я ни в чем не провинилась (разве что подебоширила чуток, но с каких пор за это казнят). До одури страшась смерти, я готова была валяться в ногах у кого угодно, умоляя сохранить мне жизнь.

   - Ваше величество, – прошептала я. – Вы же знаете, я невиновна… Ваше величество…

   - Мне жаль, - сказал император.

   - Прошу вас! Я ничего не сделала! Умоляю, не убивайте меня, ваше величество!

   - Виновна ты или нет, не имеет никакого значения. Я должен совершить правосудие, чтобы успокоить народ.

   - Но вы же император! Ваша власть…

   - Император – самый несвободный человек на свете, – мертвым голосом сказал он. – Ты столько пробыла при дворе, что должна бы уже это знать. Есть опоры, на которых держится престол – убери одну, и он рухнет.

   - Пожалуйста, – повторяла я, – пожалуйста…

   - Мне жаль, – повторил Камичиро. – У меня нет иного выхода, кроме приговорить тебя к смерти.

   Задыхаясь от страха, я продолжала повторять одно и то же: прошу, помилуйте, не убивайте меня, ведь я ни в чем не виновата.

    - Если я казню тебя, все решится и успокоится. Если же нет, возникнет множество осложнений. К чему они мне? Назови хоть одну причину, по которой я должен сохранить тебе жизнь.

   Мысли бешено метались в моей голове. Причину? Мы оба знали, что я невиновна, но это не имело никакого значения. Справедливость? Необходимо было создать лишь видимость правосудия, и кого волновало, что ценой тому моя жизнь. Есть я, нет меня – какая разница. В чем я должна убедить императора, что сделать, чтобы он пожалел меня?..

   Но он ведь тогда подарил мне заколку. Зачем?.. Я и не думала воображать, будто он и впрямь питает ко мне какие-то чувства. Я ни разу не увидела ни единого тому подтверждения. Но раз он хотел, чтобы я осталась, возможно… возможно, по каким-то причинам я была не совсем безразлична ему. Любопытство то было или что-то еще, оставалась крохотная надежда, тоненькая, как волосок, ниточка, за которую я могла уцепиться…

   Когда-то – сейчас казалось, это было так невозможно давно! – Барбара поведала, что есть одно, самое последнее средство завоевать сердце мужчины, предупредив, что прибегать к нему следует, только если я точно убеждена, что, кроме этого средства, не осталось никакого другого.

   - Ты никогда, никогда не должна этого делать, если не видишь крайней необходимости, – снова и снова повторяла королева, стремясь прочно мне это вдолбить. – Только если больше ничего не действует, только лишь после того, как ты испробовала все и у тебя не осталось никакого другого выхода! Будешь применять часто – останешься в дурочках. Прежде, чем этим пользоваться, убедись сто и тысячу раз, что испробовала все остальное.

   Что у меня было сейчас? Время мое в невестах вышло; я не сумела понравиться Камичиро даже тогда, когда у меня для этого были все возможности – что же смогу теперь, когда лицо мое осунулось и посерело, волосы висят паклей, и я стою перед ним на коленях, одетая в грубую рубаху. Гладкие, сытые красавицы ожидают снаружи, состязаясь между собою в том, кто лучше сможет его ублажить. Могу ли я соперничать с ними?

   В конце концов, что мне осталось? Я стою на пороге смерти. Терять мне нечего – он уже собрался меня убить. Может, я и смогла бы что-то ещё придумать – но от страха у меня помутился ум. Он просил назвать причину, и это единственная, которую я нашла. Если и не поможет – по крайней мере я буду знать, что сделала все, что смогла.

   И я выпалила:

   - Я люблю вас, ваше величество!

***

Многие невесты восхищались способностью Ворона сохранять непроницаемое лицо («Ах, он такой хладнокровный!»), да и сам он не раз хвастался своим умением не выдавать истинных чувств. Но по сравнению с Воруйкой он проявлял не больше самообладания, чем пускающий пузыри младенец, радостно агукающий в своей люльке.

   После моих слов Камичиро несколько раз часто моргнул, хлопая мохнатыми ресницами – и это, собственно, все, чего я дождалась в ответ на признание. Затем, не изменившись в лице, произнес: «Ну да, конечно», - и был таков. А я так и осталась стоять, как дура. И это все, чего я должна была ожидать? И это вот после того, как я тут перед ним, понимаете ли, душу вывернула?

   Ночью за мной пришли. Невольница, не умудрившись не издать ни единого звука – не скрипнув дверью, не брякнув ключом, открыла решетку, приложила палец к губам и поманила меня за собой. Нас никто не остановил: стража куда-то делась.

   Мы долго петляли безлюдными переходами. Наконец невольница погремела ключами у маленькой потайной двери, мы вошли, она зажгла светильник, и я обнаружила себя в нарядных покоях, где уже стояло наготове корыто с горячей водой. Невольница помогла мне искупаться и долго намывала голову, а обтерев меня и высушив волосы, показала на постель.

   - Что это? – спросила я. - Что все это значит?

   Та ничего не сказала.

   - Эй! Может, объяснишь мне?

   Она пожала плечами и показала, что не может говорить – язык отрезан.

   - Это он тебя так? Император?

   Невольница помотала головой и махнула рукой за спину – нет, мол, это давно было.

   Ну ладно. За это Камичиро казнить не буду, когда время придет.

   Девка помогла мне облачиться в ночную одежу, прибралась и ушла, заперев меня снаружи. Я была уверена, что глаз не сомкну. Завтра мне отрубят голову? Тогда зачем все это? Но постель была такая чистая, мягкая, а одежки так приятно пахли, что я скоро провалилась в сон.

   Открыв глаза, первое, что я увидела, было лицо императора, который склонился над кроватью и разглядывал меня в упор.

   - Ай! Мамочки! – я подскочила и натянула одеяло до подбородка.

   - Сойдет, – сказал он наконец и показал на давешнюю невольницу, которая маячила у дверей. - Это Бу Рён. Она будет тебе помогать. Никуда не ходи. Попробуешь сбежать – лишишься головы. Слушайся Бу Рён и сиди смирно.

   А невольнице сказал:

   - Хорошо, только брови и ресницы сделай потемнее.

   И вышел, я даже сказать ничего не успела.

   Горница, куда меня поселили, была небольшая, с одним окошком, закрытым ставнями снаружи, так что в покоях всегда царила полутьма. Время я проводила в обществе одной Буренки, которая ночью укладывалась спать у двери. Стражников я не заметила – похоже, караулила меня только невольница, которая, выходя, всякий раз запирала меня на засов. Она приносила мне еду, убирала за мной, а также учила носить чиньяньские одежки, которых в покоях обнаружилась гора, и все – новые. Я просила свою одежду – жаль было нарядов, подаренных Барбарой, но Буренка знай только мотала головой и тыкала пальцем в местное: это носи.

   А носить их, оказалось, целая наука. Три слоя тонких рубах на запах, все – разного цвета, и надеваются особым образом, так что одна выглядывает из-под другой. Поверх всего – богатое цветное платье из шелков с богатой вышивкой, подпоясанное широким узорчатым поясом. Ходить в нем полагалось, мелко семеня ножками и пряча руки в широких рукавах, а также склонив глаза долу и опустив голову. Мужики-то (покорно учась семенить, размышляла я) иначе одеваются. Я бы лучше как их парни наряжалась – до чего мне императорские кафтаны нравились. Длинные, широкие, из-под них виднеются красивые порты, заправленные в короткие сапожки. Лазать удобно, ходить можно быстро и широко, на коне скакать. А это что? – сплошное недоразумение.

   Но каждый раз, когда мне хотелось попререкаться, я прикусывала язык – ещё не забыла, как Камичиро меня в темнице стращал: казню, мол.

   Волосы Буренка мне вытянула, чтобы стали прямыми, и укладывала в высокий пук, обмотав несколькими узкими косичками. Взглянув в зеркало, я обнаружила, что волосы у меня потемнели: видать, она мне их чем-то таким помыла. Кроме того, Буренка дала мне краску для лица, от которой мои конопушки спрятались, а кожа приобрела такой вид, будто я целое лето провела на солнышке.

   Несколько дней спустя, видимо, сочтя, что достаточно меня натаскала, Буренка нарядила меня, причесала и в таком виде повела к императору. Я с удивлением обнаружила, что живу в Золотом дворце, больше того – недалече от его величества. По пути мы никого не встретили, а император у себя был один. Похоже, меня и впрямь прятали.

   Приведя меня в большую, залитую солнцем красивую горницу (я даже прослезилась – привыкла, что все время темно), Буренка отдала Камичиро низкий поклон, вышла и затворила двери.

   Что покои императорские, было ясно с первого взгляда: светло, просторно, повсюду расписные горшки да резные шкатулки на маленьких столиках, а золоченые стены сверкают на солнце, аж слепит. Посредине стоит низкий столик, уставленный яствами, а при нем – две низкие лавки со спинками, все в подушках: хочешь сиди, хочешь лежи. На одной из лавок – император, в зеленые шелка наряженный.

   - Подойди, – сказал Камичиро.

   Я просеменила поближе. Длинный подол платья волочился за мной, как хвост.

   - Хорошо, – сказал император. - Но голову держи ниже, глаза опускай. Ты видела, как ходят придворные дамы? Делай так же, но веди себя ещё скромнее.

   - Да, ваше величество.

   - Поешь, – сказал император.

   Я присела на краешек лавки. После того, как мы поели (император не утруждал себя разговором и даже на меня не смотрел), он произнес на чиньяньском несколько слов и велел повторить. Я так и сделала, но без особого успеха. Он повторил еще, и еще, и каждый раз все сильнее злился, что я не могу сказать как надо.

   - Как можно было провести здесь столько времени и ничего не выучить? – холодно спросил он.

   - Простите, ваше величество.

   И впрямь. Брунгильда, Ферфетта, другие невесты старались усвоить хоть несколько слов. Я слышала, как они, пусть редко и едва-едва, но пытались говорить с императорами по-чиньяньски. Одна я осталась дура неученая.

   Воруйка взял с другого стола листок и что-то написал на нем чужедольними буквами.

   - Прочти.

   Я прочитала.

    - Лучше, – сказал он. – Учи и произноси чисто. Я буду проверять.

   Позвал Буренку, и она проводила меня обратно.

   С тех пор он вызывал меня каждый день примерно в полдень. Буренка наряжала меня, приводила, мы молча ели, после чего он проверял, как я говорю.

   Однажды я все же решилась спросить:

   - Что значат эти слова, ваши величество?

   - «Я благодарна императору за его милость. Я принимаю указ императора».

   - А для чего…

   - Скажешь, когда время придет.

   - А когда…

   Он зыркнул, и я поджала хвост.

   Все это время я не переставала думать об Айю. Знает ли он, что меня собирались казнить? Беспокоится ли обо мне или уже забыл думать? Ночами я долго ворочалась, вспоминая его. В ушах снова и снова звучали слова: «Говорят, он всегда один. Один в темноте…». Неужто мне больше не доведется его увидеть?..

   Так я провела около семи дней.

   Однажды утром Буренка наряжала меня особенно тщательно. Она выбрала самые богатые одежки и сто раз убедилась, что все надето правильно. Подпоясала и подергала пояс, проверяя, плотно ли сидит, хорошо ли держится. Расправила складочки. В прическу воткнула шпильки вроде той, что подарил император, в уши вдела серьги с блескучими каменьями.

   Долго вела меня безлюдными переходами, после чего передала с рук на руки придворным щебетуньям, которые дожидались меня в нарядной горнице и, подхватив под локти, вытащили на белый свет. Солнце било в глаза; я моргала и щурилась, покуда не поняла, что нахожусь на той самой площадке, с которой в первый день к нам обращался Со Фу и где мы впервые увидели императоров. Здесь толпились придворные и стражники. Впереди них всех, лицом к народу, на троне сидел император – я видела лишь рыжие волосы да край красного шелка, расшитого золотом. Внизу толпился народ: придворные, слуги, стражники и вроде бы даже невесты.

   Глашатай ударил в гонг и возвестил: «Слушайте указ императора!». В один миг стало так тихо – слышно, как муха летит.

   Глашатай развернул свиток и прочитал сначала на чиньяньском, а затем на чужедольнем:

   - Невеста Ферфетта хороша собою и одарена многими совершенствами. Она превосходно проявила себя на испытаниях, показав ясный ум, добрый нрав, владение многими искусствами, а также качества, присущие матери народа Чиньяня – добродетели, перечисленные в «Книге серебряного цветка». Император объявляет ее достойнейшей и нарекает будущей императрицей. Ферфетта, прими указ императора!

   Только теперь я поняла: девка в золотом наряде, стоящая неподалеку от трона – это Ферфетка.

   Она опустилась на колени и произнесла слова, которым все эти дни учил меня Камичиро. Глашатай вручил ей свиток, который Ферфетка с поклоном взяла в руки.

   После того, как она поднялась, в гонг ударили снова, и глашатай опять стал читать, как и до того: по-чиньяньски, а затем на чужедольнем.

   - Наложница Ли Сан талантлива, скромна и трудолюбива. Ее мудрость заслуживает похвалы и поощрения. Император желает использовать ее дарования на благо страны и нарекает своей советницей. Наложница Ли Сан, прими указ императора!

   Я стояла столбом, покуда одна из придворных дам не пихнула меня, вынудив опуститься на колени. Передо мной как-то вдруг оказался глашатай, который протягивал свиток ко мне.

   Голова опустела. Все, что я твердила целыми днями, улетучилось в один миг. Весь дворец ждал в оглушительной тишине, а я не могла произнести ни слова.

   - Прими указ императора! – повторил глашатай.

   До меня долетел тихий шепот – первые слова из тех, что я учила. Камичиро?.. Я боялась взглянуть на него, но лишь начала говорить, сразу все вспомнила.

   - Я благодарна императору за его милость, – произнесла я. – Я принимаю указ императора.

   Взяла свиток.

   Отныне это мое имя – Ли Сан. И я – наложница императора.