Глава 9. Тьяден

— Хёд! — радостно кричит Тьяден с порога. — Я тебе костыль принес! Мы с Эваном сделали костыль!

Шельда сидит на стульчике на кухне, глаза красные… Но увидев Тьядена — встает.

— Надо закончить с ужином, — тихо говорит она. И еще что-то Хёду говорит, совсем тихо.

У Тьядена сердце болеть начинает, когда он видит ее такой.

— Что случилось, Шельда?

— Ничего, — говорит она, вытирает глаза, отворачивается. — Мы просто разговаривали. Я вспоминала прошлое.

— Отца, да?

— Да, — говорит Шельда. — Все хорошо. Иди, принеси сыр из погреба, потом умойся и порежь хлеб.

Тьяден бросает на Хёда быстрый взгляд. Все же, слезы Шельды он никому не готов простить. О чем?

Но Хёд сам стоит хмурый, задумчивый.

— Мы сделали костыль, — говорит Тьяден, подходит ближе. — Эван делал, но я помогал. Он мастер! Попробуй. Это должно быть удобнее, чем со шваброй.

— Спасибо, — говорит Хёд, протягивает руку.

Тьяден отдает ему.

Хёд отставляет швабру к стене, берет костыль, примериваясь, крутит его. Потом пытается опереться и сделать шаг. И еще один.

— Хм, — говорит он, — отлично! Не соскальзывает и крепче стоит. Так действительно удобнее.

— Вот видишь! Он мастер, я же говорю. Шельда, а я Эвана к нам на ужин позвал, ты же не против? — Тьяден вдруг слегка смущается. — Он меня сражаться обещал научить. Знаешь, как он дерется? Почти как отец.

Шельда улыбается. Правда, чуть снисходительно, как она умеет, и под ее взглядом Тьяден чувствует себя бестолковым мальчишкой. Отец учил его, а в деревне совсем не с кем…

— Конечно, пусть приходит, — говорит она.

И Тьяден бежит за сыром.

Потом режет хлеб, помогает Шельде накрыть на стол.

— О! — замечает вдруг, — а ты Хёду сапоги нашла!

— Да, — говорит Шельда, — не стоит ходить по улице босиком, там снег еще.

Тьяден смотрит… долго не может понять, что же смущает его. Не простые сапоги… высокие, черные, из мягкой, хорошо выделанной кожи… подошва крепкая, с небольшим каблуком для верховой езды… Всадник. Благородный господин?

— Хёд, это ведь твои сапоги? — говорит Тьяден.

— Да, — говорит он. — Шельда сказала, что нашли меня в них.

— А у тебя левый — веревкой привязан, — говорит Тьяден. — Он тебе велик? Сваливается с ноги?

Хёд весело фыркает.

— Ты внимательный парень! Но, боюсь, мне нечего ответить тебе. Думаешь, меня нашли в чужих сапогах?

— Или раньше нога у тебя больше была. Ты мог ходить?

— Кто знает, — говорит Хёд.

— Садись за стол, — говорит Шельда. И вдруг громко, — Эван! Не стой за порогом, заходи!

Раньше, чем тот успел постучать. Но Шельда может услышать.

Эван открывает дверь.

— Шельда… — говорит он.

— Ты громко топаешь, — говорит она. Хотя Тьяден не слышал ни звука. — Проходи.

— Тьяден позвал меня, — говорит Эван, слегка неуверенно, словно Тьяден еще совсем ребенок и не имеет права приглашать гостей.

— Да, — говорит Шельда. — Поужинаешь с нами?

Эван кивает, заходит, садится за стол, на край лавки, так, словно ему все равно чуть-чуть неудобно.

— Ну как костыль? — говорит он Хёду. — Лучше швабры?

— Лучше, — соглашается Хёд.

— Я подумал, может пригодится, — говорит Эван. — У меня отец плотник, и братья, я в детстве помогал им. Пока в армию не подался. Я самый непутевый в семье, отец говорил, что может хоть военная дисциплина меня чему-то научит… Не научила. Но руки-то еще помнят.

Эван неуверенно улыбается.

Хёд кивает.

Шельда приносит кровяные колбаски на стол и тушеную капусту, пирог с луком.

Эван почти не ест, сидит задумчиво ковыряет в тарелке, хмурится. Шельда тоже не ест. И только Хёд, и глазом не успел моргнуть, как расправиться со своей тарелкой.

— А ты герой, — говорит Хёду Эван. — О тебе только все и говорят.

— Потому, что сломал одному придурку руку?

— Потому, что защитил девушку, — говорит Эван.

— Еще немного, и встану на путь истинный?

Эван фыркает, качает головой. Потом вздыхает, ерошит волосы на затылке, смотрит на Тьядена.

— А парень у тебя способный, Шельда. Все на лету схватывает. Ты бы его в город куда-нибудь, подмастерьем отдала, из него толк выйдет.

Тьядену и приятно, что его хвалят, и все же…

— Я буду воином, как мой отец! — твердо говорит он.

— А стоит ли? — говорит Эван. — Йорлинг ведет много войн, солдаты всегда нужны. Был бы жив твой отец, он пристроил бы тебя в хорошее место, сыну коменданта бы нашлось. А так… — он кривится. — Благородная война для благородных господ, все эти подвиги и слава… А таким, как мы достается кровь, грязь и гнилье… Ты не представляешь, что это такое, парень. Если руки из правильного места растут, не лучше ли заняться делом? Твой отец гордился бы тобой.

— Нет, — упрямо говорит Тьяден. — Ты обещал позаниматься со мной.

— Позанимаюсь, — соглашается Эван. — Разве я отказываюсь? Что знаю, и сколько успею. А ты, Тьяден, ведь не останешься здесь, в деревне, если воином хочешь стать? На юг уйдешь? Что думаешь дальше делать?

— Я… — Тьяден бросает взгляд на Шельду. — Не знаю пока.

Он ведь не может уйти один, без Шельды. А Шельда пока не говорит.

— Если пойдете на юг, — говорит Эван, но смотрит больше на Шельду, чем на Тьядена, — Тирр — хороший город, там всегда устроиться можно, руки нужны. Если пойдете, найдите в Старом районе мебельную мастерскую, мастера Вальдена. Пусть посмотрит парня. Возьмет. Скажите, от Эвана О’Миллана. Он мне кое-что должен. Не в мастерскую, так просто хоть подскажет что.

— Спасибо, — говорит Шельда. — Я запомню.

— А если солдатом? — говорит Тьяден.

— Если солдатом, — говорит Эван, — ты и сам найдешь. Не торопись.

— Я буду сражаться с тварями! — говорит Тьяден горячо.

Эван бросает на него взгляд… и на Шельду. На Шельду так долго и пристально смотрит. Шельда задумчиво крутит ложку в руках, деревянную, крепкую, и вдруг, без всякого усилия ломает пальцами. Вздрагивает.

— Прости… — говорит она, то ли Эвану, то ли кому-то еще. Ложка падает на стол. — Мне нужно подумать. Нужно побыть одной.

Вскакивает на ноги.

И во двор.