Глава 8

Ключи дрожат у меня в руках.

Аромат.

Едва я открываю дверь, как меня обдает волной мужского парфюма. Дорогого, навязчивого, знакомого. Того самого, который я чувствовала в университете, когда он подходил слишком близко.

Максим Орловский в моей квартире.

В моем доме.

У моей бабушки.

Сердце начинает бешено колотиться, а в голове проносится только одна мысль: убить. Медленно и мучительно.

Сначала оторвать руки за то, что они посмели прикоснуться к нашей дверной ручке. Потом ноги — за то, что они принесли его сюда. А потом голову — за то, что она вообще додумалась явиться в мой дом.

— Дашенька, это ты? — доносится бабушкин голос с кухни.

Спокойно. Нужно взять себя в руки. Бабушка не должна видеть, как я превращаюсь в психопата.

— Да, бабуль, это я! — отвечаю как можно более ровным голосом, хотя внутри все кипит.

Ставлю сумки на пол, разуваюсь, стараясь не топать, как слон. Хочется топать. Хочется грохнуть так, чтобы штукатурка с потолка посыпалась этому мерзавцу на голову.

Быстро поправляю волосы, одергиваю ветровку. Не дам ему понять, что он меня задел. Не дам ему увидеть, как я взбешена. Буду вести себя с ледяным спокойствием и вежливо попрошу его убираться из моего дома.

А если не уберется — выкину силой.

— А вот и Дашенька! — говорит бабушка, когда я появляюсь на пороге кухни.

И я вижу картину.

Он сидит за нашим столом.

За столом, за которым мы с бабушкой завтракаем уже шесть лет. Пьет чай. Из моей кружки. Из моей любимой кружки с котенком, которую мне подарили родители на день рождения.

Мой чай — тот самый, который я покупаю раз в месяц.

Все.

Это уже слишком.

Розы — ладно. Появление в кафе — пережила. Но моя кружка, мой чай, мой дом?

Последняя капля.

А он сидит и улыбается. Улыбается! Как будто ничего не произошло. Как будто он не вторгся в мою жизнь, не опозорил меня перед всем университетом, не выставил на посмешище в интернете.

— Дашенька, познакомься, — бабушка указывает на него с такой гордостью, словно представляет мне самого президента. — Это Максим Андреевич. Он из социальной службы, принес нам помощь ко Дню пожилого человека.

«Социальная защита». «День пожилого человека».

Смотрю на стол и вижу: банка красной икры, бутылка шампанского, коробка дорогих конфет.

Социальная помощь.

Красная икра и шампанское.

— Как мило, — говорю, мой голос звучит настолько сладко, что хочется стошнить. — Социальная защита теперь деликатесами балует?

Максим поднимает на меня взгляд и в его глазах плещется откровенное веселье. Ублюдок наслаждается ситуацией.

— Специальная программа, — отвечает он с серьезным видом. — Мы стараемся порадовать пожилых граждан качественными продуктами.

«Качественными продуктами». Хочется взять эту банку икры и размазать ее по его самодовольному лицу.

— Как благородно, — продолжаю ядовитым тоном. — И наверное, очень затратно для городского бюджета.

— Мы не экономим на социально незащищенных гражданах, — парирует он, не моргнув глазом.

«Социально незащищенные граждане». Он называет нас социально незащищенными гражданами. Этот мажор, который тратит на ужин больше, чем мы за месяц, рассуждает о социальной незащищенности.

— Садись, Дашенька, — приглашает бабушка. — Максим Андреевич рассказывал, какая ты у меня умница. В МГУ учишься, работаешь.

— Да, — киваю я, не сводя глаз с Орловского. — Работаю. Честно работаю. За свои деньги.

Он улыбается шире:

— Похвально. Трудолюбие — это важное качество.

Трудолюбие. Он мне рассказывает о трудолюбии? Тот, кто за всю жизнь не заработал ни копейки?

— Особенно когда приходится самому зарабатывать на жизнь, — отвечаю, вкладывая в слова всю возможную язвительность. — А не жить на папины деньги.

Бабушка недоуменно смотрит на меня:

— Дашенька, что с тобой? Максим Андреевич же работает. В мэрии.

В мэрии. Конечно. Максим Орловский, наследник империи, работает чиновником в отделе социальной защиты. А я королева Англии.

— В мэрии, — повторяю я. — Как интересно. И давно вы там… трудитесь?

— Не очень, — скромно отвечает он. — Совмещаю с учебой. Хочется помогать людям.

«Хочется помогать людям». У меня сводит скулы от сладости его лжи.

— Конечно, хочется, — соглашаюсь я. — Особенно когда у людей есть… проблемы. Которые можно решить.

Максим внимательно смотрит на меня:

— А у вас есть проблемы, требующие решения?

Да. Одна большая проблема прямо сейчас сидит за моим столом и пьет из моей кружки.

— Проблема одна, — честно отвечаю я. — Незваные гости.

Бабушка вздрагивает:

— Дашенька! Максим Андреевич же помочь пришел!

Помочь. Он пришел помочь. Принес красную икру и шампанское, назвался сотрудником социальной службы и помогает.

— Да, бабуль, я вижу, как он помогает, — говорю я и встаю. — Максим Андреевич, наверное, у вас еще много дел? Много… нуждающихся семей?

— Есть несколько адресов, — соглашается он, тоже поднимаясь.

— Тогда не будем вас задерживать, — фальшиво улыбаюсь я. — Аудиенция окончена. Уверена, где-то вас ждут старушки, которых нужно одарить деликатесами.

Бабушка растерянно смотрит на нас:

— Дашенька, может, Максим Андреевич останется на обед?

На обед. Он останется на обед. Будет сидеть за нашим столом, есть наш хлеб и рассказывать бабушке, какой он благородный.

— Нет, — резко отвечаю я. — У Максима Андреевича, наверняка, очень плотный график. Социальная работа не терпит отлагательств.

Максим кивает:

— К сожалению, это так. Спасибо за гостеприимство, — он целует бабушке руку, и та просто сияет от удовольствия.

Змей-искуситель. За полчаса очаровал семидесятичетырехлетнюю женщину.

— Я вас провожу, — говорю тоном, не допускающим возражений.

Мы выходим в прихожую. Максим надевает свои дорогие ботинки, а я стою рядом и мысленно считаю до десяти. Не убивать в присутствии бабушки. Не устраивать скандал. Дождаться, пока он выйдет, а потом…

А потом я ему все расскажу.

— До свидания! — кричит бабушка из кухни. — Приходите еще!

«Приходите еще». Конечно, приходите. Принесите еще икры и шампанского. А заодно расскажите, как тяжело жить на зарплату чиновника.

Открываю дверь, выхожу на лестничную площадку вслед за ним и тут же захлопываю дверь.

Все.

Теперь мы одни.

Теперь можно.

— ТЫ! — рычу я и толкаю его обеими руками в стену.

Максим упирается спиной в облупившуюся краску, а я упираюсь ему в грудь указательным пальцем и начинаю высказывать все, что думаю.

— ТЫ ЧТО, БОЛЕН? — кричу я, не обращая внимания на то, что меня может услышать весь подъезд. — У тебя с головой все в порядке?

— Дарья…

— ЗАТКНИСЬ! — перебиваю я. — КТО ТЕБЕ ДАЛ ПРАВО ВРЫВАТЬСЯ В МОЙ ДОМ? Кто тебе дал право обманывать мою бабушку?

Максим пытается что-то сказать, но я не даю ему открыть рот:

— Социальная защита! СОЦИАЛЬНАЯ ЗАЩИТА! Ты хоть понимаешь, какую ЧУШЬ несешь? Красная икра в качестве социальной помощи! Шампанское для пенсионеров!

— Я хотел…

— ТЫ ХОТЕЛ? — в голосе проскакивают истерические нотки. — А я хочу, чтобы ты УБРАЛСЯ из моей жизни! Понимаешь? УБРАЛСЯ!

Тычу ему пальцем в грудь с каждым словом:

— Не — появляйся — больше — в — моем — доме! Не — подходи — к — моей — бабушке! Не — вторгайся — в — мою — жизнь!

— Даша, успокойся…

— НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ МНЕ, ЧТО ДЕЛАТЬ! — рев я уже не своим голосом. — Ты что, псих? Сталкер? Маньяк?

Максим молчит, прислонившись к стене, и смотрит на меня. В его взгляде нет ни страха, ни раскаяния. Только интерес. Как будто он изучает редкий экспонат в музее.

И это еще больше меня бесит.

— У тебя что, других развлечений нет? — продолжаю я, задыхаясь от ярости. — Тебе больше нечем заняться, кроме как преследовать девушек, которые тебя послали?

— Ты не просто послала меня, — наконец говорит он. — Ты устроила мне публичное унижение.

— И ПРАВИЛЬНО СДЕЛАЛА! — кричу я. — И сделаю это еще раз! И еще! Столько раз, сколько понадобится, чтобы ты понял: я тебя НЕНАВИЖУ!

Максим медленно отрывается от стены и делает шаг ко мне. Слишком близко. Он нависает надо мной, и я чувствую запах его парфюма, ощущаю тепло его тела, вижу золотистые искорки в его зеленых глазах.

— Ненавидишь? — тихо спрашивает он.

— НЕНАВИЖУ! — повторяю, не отступая.

— Сильно?

— ВСЕМ СЕРДЦЕМ!

Максим улыбается — медленно, хищно, самодовольно:

— Знаешь, Сомова, говорят, от ненависти до любви — один шаг.

Что?

— И скоро ты его сделаешь.

Я в ступоре. Смотрю на него и не могу поверить в услышанное. От ненависти до любви? Он серьезно думает, что я могу в него влюбиться?

Этот самовлюбленный, наглый, невыносимый…

— Никогда, — шиплю я сквозь зубы. — Слышишь? НИКОГДА!

Максим пожимает плечами:

— Посмотрим.

И направляется к лестнице.

Все.

Он уходит.

Просто уходит как ни в чем не бывало.

Стою посреди лестничной площадки, сжимаю кулаки до боли, смотрю ему вслед. Хочется догнать. Хочется схватить его за шиворот, затащить обратно и объяснить, что значит слово «нет».

Хочется разорвать его на мелкие кусочки.

— Орловский! — кричу я ему вслед.

Он останавливается на повороте лестницы и оборачивается:

— Да?

— Если ты еще раз появишься здесь, я вызову полицию!

Максим ухмыляется:

— За что? За то, что принес подарки пожилой женщине?

Сволочь. Он прав. Формально он не сделал ничего криминального. Обманул бабушку, подарил продукты, попил чаю. Полиция только посмеялась бы.

— Найду за что, — мрачно говорю я.

— Удачи, — отвечает он и исчезает за поворотом.

Слушаю звуки его шагов, эхо которых отражается от стен подъезда, и понимаю: это еще не конец.

Это только начало.

Максим Орловский объявил мне войну.

Что ж.

Посмотрим, кто кого.