Глава 22
Дома пусто. Пахнет пылью - я почти не была здесь последние дни. А когда уборку делала – вообще не помню. Открываю окно. Включаю свет. Сажусь на диван. Сижу.
«Ок».
Просто «ок». Две буквы. Он мог написать «хорошо» или «понял» или вообще не отвечать. Написал «ок».
«Что это значит?»
Ничего не значит. Это значит «ок». Человек прочитал сообщение и ответил. Все.
«Он мог бы написать больше».
Мог. Не написал.
«Мог бы позвонить».
Не позвонил.
«Мог бы спросить как я».
Не спросил. Я встаю. Хожу по квартире - из комнаты на кухню, с кухни в комнату. Кактус на подоконнике смотрит на меня с таким видом будто все понимает. Но ничего не говорит.
- Что смотришь, - говорю я ему.
Молчит. Мудрый. Ложусь на диван. Смотрю в потолок.
- Он не думает про тебя, - говорю я себе. - Вот это запомни. Он не думает. Он написал «ок» и все. Потому что для него это именно «ок» - окей, она останется у себя, понял.
«А девушка с темными волосами?»
Как она держала его руку.
«Маруся».
Как он улыбался.
«Хватит».
Я переворачиваюсь на бок. Смотрю на стену. Две недели назад у меня была понятная и предсказуемая жизнь. Теперь у меня нет парня, нет работы в агентстве…
«Есть у Руса».
«Это другое!».
А что у меня есть? Ребенок, которого никто не планировал. Сделка, которая стала чем-то непонятным. Девушка с темными волосами, которая держала его руку. И есть «ок» на экране.
«Отличная жизнь, Маруся».
«Просто замечательная».
Я кладу руку на живот.
«Слышишь?»
Мы дома. Наш дом. Тут пахнет пылью, потому что мама последнее время шлялась по чужим домам. И забила на уборку. Но это наш.
«Убраться что ли?».
«Но сначала поесть».
Встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник. Внутри - йогурт, половина батона, что-то в контейнере, которое я не помню, когда ставила. Закрываю. Открываю снова. Закрываю.
«Черт».
Надо съесть что-нибудь настоящее. Не йогурт и не батон. Что-нибудь теплое, сытное, чтобы стало чуть лучше. Я достаю телефон. Открываю приложение доставки. Суши? Нет. Пицца? Нет. Здоровая еда - листья и протеин? Категорически нет.
Бургер. Большой. С двойной котлетой и халапеньо. И картошка - много, горячая. И сырный соус! Я смотрю на экран.
«Марина Игоревна говорила про сбалансированное питание».
«Марина Игоревна не видела девушку с темными волосами».
Нажимаю «заказать». Сорок минут. Хорошо.
Сорок минут - это много времени для головы, которая не только бесконечно перемешивает мысли внутри себя, но и ведет безостановочный диалог. Я беру тряпку. Но потом кладу обратно. Нет, уборка сейчас меня окончательно добьет. Если честно – ужасно не люблю убираться.
«В выходные все помою. Ну пыль – ну и черт с ней».
Я переодеваюсь в пижаму. Включаю телевизор - какое-то шоу, люди что-то обсуждают, мне все равно что. Просто фон. Чтобы не было тишины. Ложусь. Смотрю в телек.
Он написал ОК.
«Да. Написал».
Он не стал ничего выяснять. Не позвонил. Не спросил.
«Да».
Значит ему все равно.
«Или он просто такой».
Он такой - это правда. Рус не звонит чтобы выяснять. Рус молчит и действует. Ромашка. Крекеры. «Оставайся». «Без споров».
Но «ок» - это «ок».
«Маруся. Посмотри на это трезво».
Я смотрю трезво. Трезво выглядит так: он просто пожалел меня. Это нормально - пожалеть человека в сложной ситуации. Он порядочный. Это я и раньше знала. Он умеет быть… добрым? Не, дурацкое слово. А каким? Хорошим? Любящим? Заботящимся о племенниках и лягушках?
«Видимо, да».
Только вот я в его схему не вписываюсь. Может быть та девушка – судя по его улыбке - да. А я… просто жалость.
«А секс на кухне?».
Вот уже нет! Там точно не было ничего про «любящий».
«Но если у него есть она – то почему он тогда со мной…?».
Вопросик. Он не похож на тех, кто изменяет. Так что… может быть это и не…
«А может просто тогда между ними было еще «не», а сейчас уже да?».
Я беременна. Даже если он и думал… обо мне, о нас с Лешкой… то теперь – теперь все. Теперь можно думать о ней. Зачем ему беременная от человека, которого он презирает? Я перекладываю подушку. Смотрю в телевизор не видя ничего. Беру пульт. Щелкаю.
Кладу руки на живот. Ребенок внутри живет своей жизнью -, растет, ничего не знает про «ок» и девушек с темными волосами. Хорошо ему.
«А ведь ты спросишь», - думаю я. - «Подрастешь и спросишь – мама, а где папа? И что я тебе отвечу? Что он летчик-испытатель, который трагически разбился?».
Господи, Маруся, откуда у тебя это в голове? Из каких-то советских фильмов что ли?
В дверь звонят. Я вскакиваю.
«Ща поедим, а потом поспим и все будет нормально».
Иду к двери. Картошка и бургер. И соусы. Буду есть прямо из коробок! И ни о чем кроме еды не думать. Распахиваю дверь.
На пороге… Лешка…
Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Лицо - усталое. Не красиво-усталое как в кино, просто усталое.
Я начинаю закрывать дверь.
- Маруся, - выдыхает. - Подожди. Я хочу просто поговорить!
Я продолжаю закрывать
- Маруся. Пожалуйста.
Голос тихий. И… несчастный?
Останавливаюсь. Смотрю на него. Вот он. Отец моего ребенка. Стоит на пороге в помятых шмотках. Мудак - да. Сделал мне больно - да. Сказал «не мои проблемы» - да, это я помню наизусть.
Но он - отец.
«А Рус написал ОК и не позвонил».
Рус - хороший мужик. Катя права. Но он не мой мужик. Он сделал ромашку из порядочности - не из чувств. А этот стоит на пороге.
«Это ничего не значит», - говорю я себе сразу. -«То, что он пришел - не значит ничего».
«Знаю».
Снизу - звук поднимающегося лифта. Останавливается на моем этаже. Курьер. Пялится на нас.
- Доставка в тридцать восьмую? - наконец произносит.
- Да, спасибо, - беру пакет. Теплый. Пахнет картошкой.
Смотрю на Алексея. Он смотрит на меня.
«Не пускай», - говорит одна часть меня.
«Он отец», - говорит другая.
«Он мудак».
«Да. Но он отец».
Я отступаю от двери.
- Войдешь, - говорю я. Не вопрос - просто говорю.
Он входит.