Глава 24

Утром меня подкидывает от нестерпимого желания освободиться от вчерашнего бургера.

«Если так дальше пойдет, то я не бегемотом стану, а ровно наоборот».

«Кстати – а наоборот от бегемота это кто?».

«Маруся. Отличные мысли в обнимку с белым другом!».

Вздыхаю, встаю с коврика. Засовываю себя в душ.

К десяти – меня вполне попустило, даже йогурт схомячила - еду в офис. Лена на ресепшене поднимает голову.

- Доброе утро, Маруся.

- Доброе, - я снимаю куртку. - Руслан Андреевич у себя?

- Нет. Он сегодня не приедет. Взял выходной.

Моргаю.

- Выходной?

- По личным делам. - Лена говорит это нейтрально, профессионально. - Если что-то срочное - можно написать ему напрямую.

- Нет, - говорю я. - Не срочное. Спасибо.

Иду в кабинет. Сажусь за стол. Открываю ноутбук. Смотрю в экран.

«Выходной по личным делам».

Рус. Который работает всегда. Днем, ночью, в машине с ноутбуком на коленях. Взял выходной. По личным делам.

«Девушка с темными волосами».

Я открываю рабочий документ. Смотрю на текст.

«Может они уехали куда-нибудь. За город».

За город? Зачем им загород? Он, итак, там живет. Интересно, а она в какой комнате? В моей?

«Комната не твоя! Но вот шмотки там так и лежат, кстати. Забрать бы надо…».

Ну… она, конечно, не в той же комнате, что и я. У него там полно комнат. Да и зачем ей отдельная если они…

«Маруся!»

«Работай».

Я работаю. Получается плохо. Перечитываю один абзац четыре раза. Удаляю. Пишу снова. Удаляю снова.

«Стоп».

Я откидываюсь на спинку стула. Смотрю в потолок. Что происходит со мной - если называть вещи своими именами? Я... ревную. Вот что происходит. Я ревную Руса к девушке с темными волосами, которую видела через щель в двери переговорной. Которая держала его руку двумя руками. И которой он улыбался. Очень-очень улыбался.

«Прямо изо всех сил улыбался, гад такой!».

Ревность – тупое чувство. Тем более в наших с ним обстоятельствах. У нас нет никаких отношений. Была сделка. Потом я стала работать на него. Он делал мне ромашку из порядочности и оставлял ночевать из практичности.

«А еще написал ОК».

Так что как ни посмотри – никакого права и никаких предпосылок для ревности быть не может.

«Это не твое дело».

«Знаю».

«Работай».

Работаю. К обеду получается лучше. Я пишу концепцию, нахожу нужный угол, структура складывается. Голова занята текстом. И это спасает. Почти. К вечеру – я весь день просидела в кабинете, даже обед с доставкой заказала, но на этот раз не бургер, а вполне нормальную еду – основная часть концепции готова.

Я встаю. Собираю вещи. Выхожу. Домой совсем не хочется…

«Поеду к маме».

Мама открывает дверь, видит меня, отступает внутрь. Ничего не спрашивает. Просто пускает. Из гостиной выглядывает папа. Чмокаю его в щеку. Он смотрит. По-особенному.

«Рассказала. Ну а с другой стороны как иначе? Они все друг-другу рассказывают».

- Я там… передачу одну…, - тыкает в сторону телевизора.

- Иди-иди, - мама машет на него рукой. Мы на кухне посидим.

На кухне пахнет супом. Мама ставит тарелку и мне. Я не отказываюсь. Ем и молчу. Мама сидит напротив с чаем и тоже молчит. Мы умеем так - молчать, когда надо и говорить, когда надо.

- Леша приходил, - говорю я когда тарелка пустая.

Мама смотрит на меня.

- Когда?

- Вчера. Вечером.

- Зачем.

- Сначала просить прощения, - встаю, несу тарелку в раковину, включаю воду. - А потом… попросил, чтобы я помогла ему...

- С чем?

- Вернуть ту девушку, - тру тарелку изо всех сил. – Ну ту… ты понимаешь.

- Вот как, - говорит она ровным тихим голосом, за которым – настоящая злость. - И что ты ответила?

- Выгнала.

- Правильно.

Я поворачиваюсь

- А еще… он сказал, что хочет участвовать. В жизни ребенка. Что будет помогать.

Мама встает, идет к плите, открывает крышку на кастрюле с супом. Смотрит.

- Ты ему веришь? – спрашивает как будто бы у супа.

- Не знаю, - вытираю руки, иду к столу, сажусь. - Или хочет… или использовал последний аргумент, чтобы меня разжалобить…

- Ох, дочь, - поворачивается ко мне. - А ведь казался нормальным парнем….

- Угу.

- Ты не должна его прощать! – резко кладет крышку обратно на кастрюлю. Раздается громкий дзынь. Мы обе вздрагиваем.

- Да...

- Но..., - заканчивает она за меня. - Тебе нужна будет помощь. А ребенку... ребенку нужен отец.

Я чувствую, как в глазах собираются слезы.

- Ма…

- Ты не обязана его прощать, не обязана возобновлять отношения, не обязана вообще с ним видеться если не хочешь. Но… Дети растут, - мама подходит и садится напротив. - И начинают задавать вопросы. Где папа. Почему папы нет. И ты должна быть готова… ответить.

- Это не значит, что я должна пустить его обратно в свою жизнь! – вскидываюсь.

- Твоя жизнь… она изменится. Уже изменилась. И теперь ты должна думать не только о себе, но и о… нем.

Я смотрю на нее. Мама. Тридцать лет замужем. Думает не только о себе… но и обо мне.

- Я пока… не готова об этом думать. Может быть… позже…

- Дорогая, - она кладет руку на мою ладонь. – Хорошо. Позже. Но ты... подумай. Мы тебе во всем поможем. Но… он тоже должен нести ответственность. Понимаешь?

Опускаю глаза. Она встает. Обходит стол. Обнимает меня сзади - руки на плечах - и стоит так секунду.

- Останешься? - спрашивает она.

Я думаю. Дома пусто. Пахнет пылью. Еды нет. Последний йогурт я съела с утра.

- Останусь, - говорю я.

Ночью я лежу на диване в зале - мама постелила, как всегда, с запасным одеялом - и смотрю в потолок.

«Он должен нести ответственность».

А может быть мама права? Я конечно сильная, умная и все такое. И я все могу сама. И я грозилась, что на пушечный выстрел его не подпущу... Но... почему я должна тащить все одна? Это же не прощение! Это и правда - отвественность.

«Мамы наверное всегда правы в таких вещах...».

Тянусь к телефону. Нахожу заблокированный контакт. Убираю из черного списка. И быстро-быстро – пока не передумала – пишу.

«Помогать будешь. На этом пока все».

Отправляю.